Чтение онлайн

Но со дня, когда Ибн Халдун закрыл перед глазами Тимура книгу "Дорожник", до дня, когда Христофор Колумб на своей каравелле откроет книгу "Дневник" и впишет в нее первую строчку, пройдет ровно девяносто лет.

А молодые деревца в далекой роще уже светло зеленели, ибо в ту пору в той роще осень еще не наступила.

Тимур поднял синий лоскут шелка и обтер лицо.

Когда историк вернул книгу, Тимур положил ее около себя, а лоскутом вытер шею.

Тогда Ибн Халдун, став на колени над узлом, развязал шаль и подал Тимуру Коран.

– Я прошу принять мое подношение в благодарность за многие милости.

Тимур внимательно осмотрел искусную работу переплетчика, блестящий от лака переплет.

Вслед за тем историк, подняв поднос, преподнес остальное.

Беря каирские сласти, Тимур спросил:

– Вы соскучились по сладостям Каира?

Одну из плетенок Тимур, полуобернувшись, отдал внукам и повторил:

– Соскучились?

Историк насторожился:

"Пытается угадать мое желание. В подарках ищет намек".

И поспешно ответил:

– О великодушный амир! Здесь, под нами, в подземелье, а кроме и в других подземельях заточены каирцы. Вельможи, из близких людей султана. Юного султана Фараджа. Пощадите уцелевших! Отпустите их. Как великой милости прошу: дозвольте мне самому выпустить мамлюка из темницы, коего сам я туда запрятал. Мне по моему возрасту вот-вот предстоит предстать пред престолом всевышнего. Что я скажу? Чем оправдаюсь, если уйду с земли, оставив мучеников, не сотворив милостыни?

– Освободить их? Отпустить домой?

– О амир!

– Ступайте. Освободите. Чего еще хотите?

– Служить вам.

– Сперва исполняйте свое первое желание.

Бормоча:

– Милостивый... Милостивый... О амир!
– Ибн Халдун вышел. Не на лестницу, а тем боковым ходом через узкую галерейку, где еще прежде хаживал.

Сперва половицы дворца под ним заскрипели, но вскоре смолкли. В тишине он прошел к лестнице. Оттуда ступеньки вели в подземелье.

Воин, карауливший дверь в подвал, сидел на ступеньке, до блеска натирая о кожаные штаны серебряный дирхем или теньгу. Есть люди, коим нравится, чтобы монеты блестели, хотя истинная красота серебряных монет в их патине, в их золотистом загаре, который надписям придает глубину.

– В саду нашел!
– быстро объяснил воин возникшему перед ним историку.

Историк успокоил стража:

– Воля аллаха. Найденное отчищают от земли, добытое - от крови. Лишь бы блестело серебро.

– Вот, вот!

Воин поднялся, недоверчиво, опасливо приглядываясь к незнакомому старику.

– По указу Повелителя открой мне, брат воин!

– Сперва я кликну десятника.

– Кличь!

Десятник пришел вскоре же, но был суров. Он долго настаивал узнать, зачем выпускать узника, когда ему и там спокойно. Десятник спрашивал на чагатайском языке, и араб его не понял.

Но следом за историком явился барлас от Повелителя и повторил указ:

– Узника мамлюка выпустить.

С лязгом волоча длинную саблю и ею постукивая по ступеням, страж пошел, светя фонарем. В фонаре, задыхаясь, вспыхивала оплывшая желтая свеча.

Ибн Халдун шел, не отставая.

Барлас остался наверху ждать их возвращения.

Тимур, послав вслед за Ибн Халдуном своего барласа, сказал Шах-Малику:

– Историк хочет в Каир.

Шах-Малик удивился:

– Разве ему здесь плохо?

– А то бы незачем ему тревожиться о судьбе каирцев.

Шах-Малик промолчал.

Тимур, тылом руки отодвинув "Дорожник", проворчал, глядя куда-то в прорезь окна:

– Силой не возьмешь преданности.

Шах-Малик, тяжело вставая с ковра, согласился:

– Какая уж преданность!

Это была их недолгая передышка в толчее дел.

Шах-Малик опять выглянул на лестницу и из тамошней тесноты вызвал нескольких сподвижников.

Они прошли, отряхивая халаты, помятые в тесноте, словно морщины можно стряхнуть, как соломинки.

Шах-Малик указал место, где надлежит опуститься на ковер. И они сели, поджав под себя ноги.

Дабы начать беседу, один из гостей льстиво восхитился:

– Прекрасен дворец, о милостивый Повелитель!

Тимур ответил, прилежно сохраняя арабские оттенки слов:

– Каср Аль Аблак!..

– Какое прекрасное название!

– А значит оно: либо пестрый, либо пегий. Спрашивают меня, как лучше его звать - пегий либо пестрый? Нет, говорю, пегий! Я ценю пегих лошадей: у пегих особый нрав.

– Еще бы!.. Я тоже всегда на пегой, - заверил один из гостей.

– На пегой?
– припомнил Тимур.
– Всегда видел вас на вороном. С красным чепраком и позлащенными стременами.

– На пегой, о государь милостивый, на пегой! А стремена не то что позлащенные, а доподлинно золотые. Литые. Еще из Индии.

– Да? Нет, на пегой не видал.

Гость оробел, смолк, туго запахивая халат. Тимур отвернулся к другим.

– Пегий дворец! Хорошо. Каршинской степью пахнет. А?

И сразу все наперебой заговорили друг с другом, кстати и некстати ухитрялись сказать:

– Пегий дворец...

– Пегий дворец!..

Тимур смотрел на них. Вдруг, перебивая их усердие, громко сказал:

– То-то.

И все смолкли, снова услужливо повернув к нему свои столь различные лица.

А тем временем в безлюдную, нежилую часть дворца шли из подземелья страж с фонарем впереди, пошатывающийся узник, а по пятам за ними Ибн Халдун.

Ибн Халдун приговаривал:

– Я вас держал здесь, чтобы сохранить. Иначе вы погибли бы при зверствах татар. Они тут весь город вырезали. При взятии Дамаска.

Историк говорил смело и громко, зная, что никто из барласов арабской речи не понимает.

Узник, пошатываясь, кланялся.

– Я на всю жизнь!.. Это разве забудешь? Вся моя жизнь вам!..

– Я затем и запрятал вас перед падением города. А не то зачем бы мне?

– Сохрани вас аллах милостивый.

– Теперь вместе надо думать, как выбраться в Каир.