Чтение онлайн

Естественным союзником Фридриха II мог стать по-детски влюбленный в него цесаревич. Однако тон дипломатов по отношению к Петру Федоровичу заметно пренебрежителен. «Великому князю девятнадцать лет, и он еще дитя, чей характер покамест не определился, — рассуждал Мардефельд. — Порой он говорит вещи дельные и даже острые. А спустя мгновение примешь его легко за десятилетнего ребенка, который шалит и ослушаться норовит… Всем видом своим показывает он, что любит ремесло военное и за образец почитает Короля (Фридриха II. — О.Е.)… Однако ж покамест сей воинский пыл ни в чем другом не проявляется, кроме как в забавах детских… Супругу не любит, так что иные предвидят, по признакам некоторым: детей от него у нее не будет. Однако ж он ее ревнует» [360] .

Финкенштейн высказывался еще резче: «На Великого Князя большой надежды нет. Лицо его мало к нему располагает и не обещает ни долгой жизни, ни наследников, в коих, однако ж, будет у него великая нужда. Не блещет он ни умом, ни характером; ребячится без меры, говорит без умолку, и разговор его детский, великого Государя недостойный… резок, нетерпелив, к дурачествам склонен… Нация его не любит, да при таком поведении любви и ожидать странно» [361] .

Характеристика Екатерины в докладах обоих дипломатов разительно отличается от описаний ее мужа. «Великая княгиня умна и основательна не по годам, и хотя нету подле нее никого, кто бы добрый мог дать совет, держит себя с осторожностью, — сообщал Мардефельд. — …В одном лишь по справедливости можно ее упрекнуть, что не знает деньгам счета» [362] . И опять Финкенштейн сходился во мнении с коллегой: «Великая княгиня достойна супруга более любезного и участи более счастливой. Лицо благородное и интересное предвещает в ней свойства самые приятные… Нрав у нее кроткий, ум тонкий, речь льется легко; сознает она весь ужас своего положения, и душа ее страждет; как она ни крепись, появляется порою на ее лице выражение меланхолическое… Порою молодость и живость берут свое, однако же осмотрительности у нее довольно, и Великому Князю пожелал бы я держаться столь же осторожно… Нация любит Великую Княгиню и уважает, ибо добродетелям ее должное воздает» [363] .

Причина неприязни к Петру, с одной стороны, и расположения к Екатерине — с другой, объяснялись не только особенностями личного поведения. Для дипломатов важно было нащупать точку опоры при чужом дворе, найти союзника, может быть, запастись им впрок, для дальнейших совместных действий. Неуравновешенный, переменчивый характер великого князя делал его ненадежным партнером. А вот «основательная не по годам» царевна подходила как нельзя лучше. «Весьма жаль, что к мнению Ее Императорского Высочества не прислушиваются, она бы во всем неукоснительно за короля стояла», — писал Мардефельд. «Она любит нежно родственников своих, в особенности наследного принца шведского, — дополнял сведения Финкенштейн, — и ежели будет столь счастлива, что одолеет препятствия, от трона ее отделяющие, полагаю, что сможет Ваше Величество рассчитывать на ее дружбу и выгоду из того извлечь».

Итак, Екатерина смогла убедить прусских покровителей, что она является их единственной союзницей, и именно с ней они предпочли бы иметь дело. Однако беда состояла в том, что у великой княгини не было реального веса: к ее мнению не прислушивались. Кстати, стремление Бестужева опорочить перед императрицей супругу наследника во многом объяснялось именно боязнью ее влияния на Елизавету, пусть и очень скромного, ведь тетушка поначалу привязалась к Фикхен, а это уже было опасно.

Имелась и другая беда. Никто не рассматривал Екатерину как самостоятельного политического игрока. Какими бы превосходными качествами для этого ни обладала великая княгиня, она могла действовать только через мужа — наследника русского престола и правящего герцога Голштинского. Сама по себе царевна была ничто. А потому ее интересы в тот момент прочно сопрягались с интересами супруга. Екатерина приобретала шанс повлиять на ход дел, только влияя на Петра. И никак иначе.

А здесь ее возможности были весьма ограничены. «Князь, разлученный… со всеми, кого только подозревали в привязанности к нему, и не имея возможности быть с кем-нибудь откровенным, в своем горе обращался ко мне, — писала наша героиня. — Он часто приходил ко мне в комнату; он знал или скорее чувствовал, что я была единственною личностью, с которой он мог говорить без того, чтоб из малейшего его слова делалось преступление; я видела его положение, и он был мне жалок, поэтому я старалась дать ему все те утешения, которые от меня зависели… [но] мы никогда ни в чем не были согласны, если бы я часто не прибегала к уступчивости, чтоб его не задевать прямо; были, однако, минуты, когда он меня слушался, но то были минуты, когда он приходил в отчаяние. Нужно сознаться, что это с ним часто случалось: он был труслив сердцем и слаб головою, вместе с тем он обладал проницательностью, но вовсе не рассудительностью» [364] .

Для того чтобы сохранить расположение мужа, внушить ему доверие, удержать зыбкую, неверную симпатию, наша героиня приложила огромные усилия. Тем горше был ничтожный результат. Пока возле великого князя не имелось никого другого, он шел изливать горе жене. Но стоило рядом появиться кому-то еще, вроде принца Августа, и Петр мигом наделял нового «конфидента» своей благосклонностью. У Екатерины не было ни малейшей гарантии ее влияния. Напротив, имелись все основания полагать, что легкомысленный супруг подарит своей близостью первого встречного и выболтает все тайны.

Строить на такой шаткой основе политические планы не стоило.

Тем временем в 1750 г. создалась ситуация, когда великий князь мог снова выйти из политической тени. Между Россией, Швецией и Данией начались консультации о судьбе герцогства Голштинского. Обойти Петра оказалось невозможно, хотя Бестужев предпочел бы решить судьбу далекого немецкого владения без участия суверена. Однако тетушка предоставила племяннику право участвовать в переговорах и даже самому вести консультации. Это было явным знаком неудовольствия по отношению к канцлеру: тот откровенно проморгал сближение Стокгольма и Копенгагена и тайный договор между этими дворами.

Сделаем шаг назад, чтобы понять ситуацию во всей ее полноте. С того момента, как Елизавета провозгласила голштинского герцога своим наследником, политика России на севере оказалась тесно связана с судьбой его владений. Нередко императрица предпринимала шаги, которые не могли одобрить ее советники. Например, в 1742 г. России было выгодно поддержать Данию против Швеции, пожертвовав для этого крохотным приморским герцогством. Однако государыня решила сохранить Голштейн и тем укрепить значение своего наследника.

Уже тогда, всего через несколько месяцев после приезда Петра в Москву, его владения — слова доброго не стоившие, по мнению большинства русских вельмож, — застряли у огромной империи как кость в горле. Развязать гордиев узел отношений Петербурга, Стокгольма и Копенгагена, сохраняя Киль за цесаревичем, было трудно. А в свару незримо вмешивались Париж и Потсдам, только запутывая ситуацию. В какой-то момент вся работа Коллегии иностранных дел оказалась парализована.

В Киле текущими делами герцогства ведал Тайный правительственный совет, созданный еще в 1719 г. [365] Именно его и следует считать правительством Голштинии, не путая, как это иногда случается [366] , с другим органом — Голштинским дипломатическим представительством в Петербурге. Последнее занималось, главным образом, территориальными спорами с Данией из-за Шлезвига. Это же ведомство осуществляло связь между Петром Федоровичем и Тайным советом на родине. Руководил представительством Иоганн Фрайхер фон Пехлин, опытный и надежный министр.

В мемуарах Екатерина отзывалась о нем с уважением: «Он не лишен был ни знаний, ни способностей; в этой короткой и толстой фигуре жил ум тонкий и проницательный; его обвиняли только в неразборчивости в средствах». Здесь голштинский вельможа мало отличался от Бестужева, и они быстро поладили. «Великий канцлер… имел к нему большое доверие, — продолжала наша героиня, — и это был один из его ближайших сотрудников» [367] .

Как мы сказали, задачей представительства были переговоры с Данией по территориальным вопросам. Елизавета Петровна распорядилась, чтобы окончательные решения в каждом случае исходили от самого великого князя. То ли она хотела таким способом приучить племянника к государственным делам, то ли внешнее сохранение за ним некоторых политических прав при самом жестком внутреннем контроле должно было кое-как примирить юношу с занимаемым положением. К тому же не следовало показывать иностранным дипломатам, что наследник фактически посажен под домашний арест.

Если верить Екатерине, ее супруг сочетал искреннюю любовь к Голштинии с ленью и нерадивостью в делах. Ему становилось скучно работать с Пехлином, докладывавшим о трудном положении финансов герцогства, он быстро утомлялся, хотя вникал в подробности. Такое поведение очень напоминает рассказы Штелина о занятиях Петра науками. Предмет приложения усилий изменился, а образ действий остался прежним. «Этот страстно любил свою Голштинскую страну, — писала Екатерина о муже. — С Москвы уже докладывали Его Императорскому Высочеству об ее несостоятельности. Он попросил денег у императрицы. Она дала немного» [368] . По сведениям английского дипломата Гая Диккенса, великий князь в июле 1750 г. получил от государыни 60 тыс. рублей в качестве подарка за участие в переговорах с Данией и за твердость на них [369] .