Чтение онлайн

Возможно, наследник не хотел жены, но пошел бы на сближение с другой женщиной? Судя по дальнейшим действиям обер-гофмейстерины, она получила от государыни указания проверить подобное предположение. Была найдена красивая молодая вдова недавно умершего живописца Георга Христофора Гроота. В раннем варианте «Записок» сказано: «Крайняя невинность великого князя сделала то, что ему должны были приискать женщину» [407] . По словам Екатерины, Чоглокова «очень суетилась из-за того, чтобы буквально исполнить приказания императрицы. Сначала она имела несколько совещаний с камер-лакеем великого князя Брессаном; Брессан нашел в Ораниенбауме хорошенькую вдову… несколько дней ее уговаривали, насулили не знаю чего… Наконец, благодаря своим трудам Чоглокова достигла цели…Она рассчитывала на большие награды, но в этом отношении обманулась, потому что ей ничего не дали» [408] .

Обер-гофмейстерина утверждала, «что империя ей обязана». Тем не менее, Елизавета оставила хлопотливую даму без воздаяния. Видимо, полного «успеха» эксперимент не дал. Для Чоглоковой «цель» была достигнута знакомством великого князя с мадам Гроот. Но императрица ждала доказательства способности племянника иметь детей. А такового не было.

Приходилось искать иные пути. То есть действовать через великую княгиню. Такое решение далось императрице нелегко, и она всячески отодвигала его от себя. Племянник был последним из потомков Петра Великого, на нем линия прерывалась. Пусть плохонький, придурковатый и не вызывавший особой любви, а все-таки родной. Екатерина же со всем своим здоровьем, красотой, умом и амбициями оставалась чужой и потому неприятной. Тот факт, что без нее нельзя было завести наследника, что только она могла оказать императорскому дому эту услугу, вовсе не располагал Елизавету в пользу невестки. Такая зависимость была оскорбительна.

Екатерина отмечала, что с середины 1750-х гг. — т. е. именно тогда, когда Елизавета, вопреки собственному желанию, уверилась в неспособности великого князя продолжить род, — государыня даже в присутствии третьих лиц позволяла себе отзываться о племяннике в крайне уничижительном смысле: «У себя в комнате, когда заходила о нем речь, она обыкновенно заливалась слезами и жаловалась, что Бог дал ей такого наследника, либо отзывалась о нем с совершенным презрением и нередко давала ему прозвища, которых он вполне заслуживал». В доказательство своих слов Екатерина приводила сохранившиеся у нее записки Шувалову и Разумовскому, ближайшим государыне людям: «В одной есть такое выражение: „Проклятый мой племянник мне досадил как нельзя более“; в другой она пишет: „Племянник мой урод — черт его возьми“».

Петр не просто разочаровал тетку. Он, как ей казалось, поставил крест на всем роду Романовых. После случившегося императрица «не могла пробыть с ним нигде и четверти часа, чтобы не почувствовать отвращения, гнева или огорчения» [409] . Стоило Елизавете взглянуть на племянника, как на память приходило горе, которое он ей принес, и негодование поднималось со дна сердца. Не умея понять, что больной человек вовсе не виноват в своей болезни, государыня начала третировать Петра. Могло ли это изменить положение?

Так или иначе, уверившись в бесплодии великокняжеской четы, Елизавета вынуждена была принимать срочные меры. Как умудренная опытом женщина, она выбрала сразу два пути на случай, если один не принесет успеха. Есть источники, подтверждающие, что императрица согласилась на операцию для цесаревича. По другим сведениям, через Чоглокову приказала великой княгине подыскать достойного кандидата на роль отца ее будущего ребенка.

«Между тем Чоглокова, вечно занятая своими излюбленными заботами о престолонаследии, однажды отвела меня в сторону и сказала: „Послушайте, я должна говорить с вами очень серьезно“, — писала Екатерина. — Я, понятно, вся обратилась в слух». Обер-гофмейстерина прочла подопечной длинное наставление о супружеской любви, а потом вдруг «свернула на заявление, что бывают иногда положения высшего порядка, которые вынуждают делать исключения из правил». Великая княгиня не знала, «была ли это ловушка», или приставленная к ней дама «говорит искренне», и предпочла помолчать. Тогда Чоглокова сказала: «Я сомневаюсь, чтобы вы кому-нибудь не отдали предпочтения: предоставляю вам выбрать между С[ергеем] Салтыковым] и Л[ьвом] Н[арышкиным]. Если не ошибаюсь, то последний».

Оба названных камергера находились в прекрасных отношениях с великокняжеской четой. Но Лев Александрович Нарышкин, который часто смешил Екатерину до слез, был по складу характера род арлекина, способный зарабатывать на жизнь, выступая в цирке. «Нет, нет, отнюдь нет!» — воскликнула молодая женщина на подобное предположение. «Ну, если не он, так другой наверно… — ответила Чоглокова. — Вы увидите, что помехой вам буду не я».

Итак, кандидатом стал молодой камергер Сергей Васильевич Салтыков, один из наиболее красивых кавалеров петербургского двора, недавно женившийся на фрейлине Матрене Павловне Балк. Их брак казался счастливым. Никаких внешних причин для сближения Екатерины и Салтыкова не было.

Однако Сергей имел одно важное преимущество перед многими кандидатами — он состоял в очень близком родстве с царствующей фамилией: все потомство царя Ивана Алексеевича (рано скончавшегося брата Петра I) по женской линии происходило из рода Салтыковых. Важно отметить, что и второй предложенный великой княгине кавалер — Лев Нарышкин — тоже являлся родственником августейшего семейства: Нарышкиной была мать Петра I Наталья Кирилловна. Видимо, Елизавете Нарышкин казался предпочтительнее, так как он представлял родню Петра I и самой ныне здравствующей государыни, а не царя Ивана, царицы Прасковьи, императрицы Анны Иоанновны и правительницы Анны Леопольдовны.

Екатерина понимала, что, получая приказания через Чоглокову, она, тем не менее, должна действовать на свой страх и риск. Надзиратели могли ненадолго закрыть глаза, но, если интрига обнаружится, отвечать предстоит великой княгине. Подталкивая молодую женщину к преступной связи, Елизавета не переставала сердиться на нее. Вскоре после памятного разговора, на Пасху 25 апреля, государыня публично отослала от себя великокняжескую чету, не позвав за стол разговеться. «Я сочла это за знак явного недоброжелательства», — вспоминала Екатерина.

Нашей героине казалось, что она сама выбрала Салтыкова. На самом деле он, как и все окружавшие великокняжескую чету люди, являлся ставленником Бестужева. Чоглокова предложила царевне ложную альтернативу: двух кандидатов, один из которых был заведомо неприемлем, а другой уже начал ухаживать и получать робкие знаки внимания. Поэтому выбор Екатерины оказался заранее просчитан канцлером{14}.

В редакции, предназначенной для С. А. Понятовского, великая княгиня писала, что Сергей уже несколько лет был в нее влюблен, но только последние полгода она начала отвечать ему взаимностью. Из остальных вариантов «Записок» эта подробность убрана. Зато присутствует рассуждение о знатности рода возлюбленного.

«Семья Салтыковых была одна из самых древних и знатных в империи». Добавихм: и очень влиятельных. Мать — близкая подруга государыни. Отец — генерал-аншеф, генерал-адъютант, сенатор и генерал-полицмейстер Санкт-Петербурга. В случае чего обоюдных усилий родителей должно было хватить, чтобы защитить молодого человека. Благодаря Владиславовой Екатерина уже очень хорошо разбиралась в семейных связях русских родов и понимала, что Салтыковы — не та фамилия, на которую власть легко посягнет. Дипломаты писали о противостоянии «выскочек», окружавших Елизавету, и старинных семейств. Выбирая Сергея, Екатерина протягивала руку последним — ведь фавор невозможно было утаить. До сих пор Голштинскую фамилию считали чужой. С появлением наследника от «своего» отношение могло измениться.

Поэтому ухаживание нового кавалера было принято благосклонно. Молодой камергер получил от Бестужева строжайшие указания и при поддержке Марьи Симоновны начал осаду. Канцлер нашел в Сергее способного ученика, схватывавшего все на лету и не стеснявшегося в средствах. Подкуп слуг, лесть «тюремщикам» Екатерины, разыгрывание пламенной страсти — все пошло в ход. «По части интриг он был настоящий бес», — признавалась императрица.

По прошествии многих лет она давала Салтыкову трезвую, не лишенную гнева характеристику. «У него не было недостатка ни в уме, ни в том складе познаний, манер и приемов, какой дает большой свет и особенно двор. Ему было 26 лет; вообще и по рождению, и по многим другим качествам это был кавалер выдающийся; свои недостатки он умел скрывать: самыми большими из них были склонность к интриге и отсутствие строгих правил; но они тогда еще не развернулись на моих глазах». Так писала умудренная опытом немолодая дама, а в двадцать с небольшим Екатерине казалось, что Салтыков искренне влюблен в нее: «Я спросила его: на что же он надеется? Тогда он стал рисовать мне… столь же пленительную, сколь полную страсти картину счастья, на какое он рассчитывал. „А ваша жена, на которой вы женились по страсти два года назад?“ …Тогда он стал мне говорить, что не все то золото, что блестит, и что он дорого расплачивается за миг ослепления… Мне было его жаль. К несчастью, я продолжала его слушать» [410] .