Чтение онлайн

Следовало ожидать сурового наказания, но тяжело ранивший Чернышева полковник вышел сухим из воды. Это подчеркивало силу противников канцлера. Недаром Салтыков предпочел на время затаиться. «Так как Москва очень велика и все там всегда очень раскидывались, — писала Екатерина, — то он воспользовался такой выгодной местностью, чтобы ею прикрыться и… сократить свои частые посещения двора».

Выкидыш показал, что дело не завершено. А встречаться на проходном дворе, где обитала великая княгиня, было невозможно. Влюбленным требовалась помощь. Именно теперь настал подходящий момент, когда Сергей мог сблизить свою даму и своего покровителя. «Мы согласились, что для уменьшения числа его (Салтыкова. — О.Е.) врагов я велю сказать графу Бестужеву несколько слов, которые дадут ему надежду на то, что я не так далека от него, как прежде».

Канцлер, по словам Екатерины, «сердечно этому обрадовался и сказал, что я могу располагать им каждый раз, как я найду это уместным» и «просит указать надежный путь, которым мы можем сообщать друг другу, что найдем нужным». Нетрудно догадаться, что связным был выбран Салтыков. «Старик отлично его принял, отвел его в сторону, говорил с ним о внутренней жизни нашего двора», назвал «неглупым молодым человеком», потом пустился рассуждать о тяжелом положении Екатерины, «как будто жил в моей комнате». На прощание Алексей Петрович сказал о великой княгине: «Она увидит, что я не такой бука, каким меня изображали в ее глазах».

Екатерине казалось, что они с Сергеем действуют вдвоем, ища защиты канцлера. На деле же она предложила использовать как связного между собой и Бестужевым человека, давно подставленного ей опытным царедворцем. С этого момента началось реальное сближение канцлера с великой княгиней. Оба шли на альянс охотно, готовые «все простить», лишь бы обрести политическую опору.

Вскоре поддержка очень понадобилась Екатерине. В мае 1753 г. появились новые признаки беременности. 30 июня молодая женщина ощутила боль в пояснице. Чоглокова позвала к ней акушерку, которая предсказала выкидыш, случившийся на следующую ночь. Тринадцать дней Екатерина оставалась в опасности, а потом еще шесть недель проболела. На этот раз поведение Елизаветы Петровны было совсем иным, чем прежде. «Императрица пришла ко мне в тот самый день, когда я захворала, и, казалось, была очень огорчена моим состоянием», — вспоминала наша героиня. Вероятно, канцлер все-таки смог убедить монархиню внутренне примириться с неизбежным и на время изменить стиль общения с невесткой.

Петр тем временем предпочитал напиваться в своей комнате. Все происходившее его унижало. «В этих ночных и тайных попойках великого князя со своими камердинерами… случалось часто, что великого князя плохо слушались и плохо ему служили, ибо, будучи пьяны, они… забывали, что они были со своим господином, что этот господин — великий князь; тогда Его Императорское Высочество прибегал к палочным ударам или обнажал шпагу, но, несмотря на это, его компания плохо ему повиновалась».

Эта сцена настолько психологически точна, что трудно обвинить Екатерину в выдумке. Человек, забывающий уважение к себе, напиваясь со слугами, потом хочет заставить их слушаться, но уже не может, ибо они держатся с ним запанибрата. Он хватается за палку, пытаясь побоями добиться своего, но вместо желанной цели только еще больше роняет авторитет. «Не раз он прибегал ко мне, жалуясь на своих людей и прося сделать им внушение, — продолжала Екатерина, — тогда я шла к нему и выговаривала им всю правду, напоминая им об их обязанностях, и тотчас же они подчинялись».

Конечно, в этих словах много самолюбования. Однако мы знаем, что наша героиня действительно умела подчинять себе окружающих. Что же до Петра, то дальнейшее показало: он и правда не мог заставить себе повиноваться. В такие моменты великий князь становится жалок. А уже в следующие — страшен. Однажды, зайдя в его комнату, Екатерина «была поражена при виде огромной крысы, которую он велел повесить» [413] . Петр парадоксальным образом сочетал легкомыслие с тонкими абсурдными ходами, имевшими символический смысл. Не стоит думать, будто царевна не поняла намека. Она заметила, что крысу повесили, «не спросив и не выслушав ее оправданий». Муж надулся.

В то самое время, когда Бестужев пошел на сближение с великой княгиней, другая группировка при дворе пыталась нащупать почву для союза с наследником. Оказывала ему услуги, поднимала шум из-за унизительной проверки, которую пытались подстроить люди канцлера и тем самым уличить перед императрицей в неспособности. Такое поведение Шуваловых свидетельствовало, что они определились на будущее и решили связать свою судьбу с Петром Федоровичем. Нервируемая наветами с разных сторон, Елизавета предпочла сначала поддаться влиянию Бестужева, ибо он предлагал дело — во что бы то ни стало обеспечить престолонаследие. Но благодушие императрицы не могло быть долгим. Она никогда не поддерживала один и тот же лагерь до конца.

В этом смысле очень показательно, что жалобы великого князя на жену в течение полутора лет точно не долетали до ушей тетки, обычно такой подозрительной и вспыльчивой. И Петр попытался действовать иначе — возбудить ревность Чоглокова. Надо сказать, что бедняга обер-гофмейстер с некоторых пор был влюблен в Екатерину. «Чоглоков становился гораздо мягче, особенно со мною, — вспоминала наша героиня. — Это внушило мне опасение, как бы он не вздумал ухаживать за мною… Он был белокурый, хлыщеватый, очень толстый и также тяжел умом, как и телом… Ревность его жены, ее злость и недоброжелательность были также вещами, которых следовало избегать» [414] .

Марья Симоновна знала о нежной склонности мужа и была благодарна великой княгине за сдержанность. Прошло семь долгих лет с тех пор, как Аргусов приставили к великокняжеской чете. Изучив их характер, слабости и привычки, наша героиня сумела мало-помалу приручить собственных надзирателей. Это были существа ограниченные и мелочные, к тому же обязанные поминутно доносить. Но вышло так, что на ровное, доброжелательное отношение Екатерины они ответили привязанностью, а на выходки Петра плохо сдерживаемой неприязнью. «Вообще все люди, которых ставило вокруг меня самое отъявленное недоброжелательство, в очень короткое время становились ко мне невольно благосклонными, — писала Екатерина, — и, когда их не настраивали… они действовали вопреки расчетам тех, кто ими пользовался» [415] .

Екатерина научилась превращать врагов в друзей. Кажется, единственным человеком, которого она никак не могла расположить к себе, был муж. Униженный происходящим, он попытался натравить на жену Чоглокова. Во время одного из летних балов в Люберцах, новом имении великого князя, Петр отозвал обер-гофмейстера в сторону и долго говорил с ним, после чего «Чоглоков казался опечаленным, задумчивым и более обыкновенного замкнутым и хмурым». А с Салтыковым раскланивался очень холодно. Новая пассия великого князя Марфа Исаевна Шафирова за вознаграждение передала «бесу интриги» слова царевича: «Сергей Салтыков с моей женой обманывают Чоглокова неслыханным образом, тот влюблен в великую княгиню, а она его терпеть не может. Сергей Салтыков наперсник Чоглокова; он его уверяет, что старается для него у моей жены, а вместо того старается у нее для себя самого, а та охотно выносит общество Сергея Салтыкова, который забавен; она пользуется им, чтобы делать с Чоглоковым, что хочет, а в душе издевается над обоими; надо разуверить этого беднягу… и тогда он увидит, кто из нас двоих ему настоящий друг, жена моя или я».

Сергей ужом вился вокруг Чоглокова, чтобы разузнать суть разговора. Тот сначала отнекивался, но потом признался: его высочество сказал, что «сейчас даст ему явное доказательство своей откровенности; он знает, без всякого сомнения, что Чоглоков влюблен в меня, что он не ставит ему этого в вину, что я могу казаться ему достойной любви, что с сердцем не совладаешь, но что он должен его предупредить…». Далее шел рассказ о плутнях великой княгини. «Но если он, Чоглоков, желает следовать его, великого князя, советам, — заключал Петр Федорович, — и довериться ему, тогда он увидит, что он ему единственный настоящий друг».

О каких доказательствах дружбы говорил великий князь? О том, что он предоставит Чоглокову право ухаживать за своей женой, если тот прогонит Салтыкова? Во всем этом столько внутренней человеческой слабости, отсутствия самоуважения, что мы оставим поступок наследника без комментариев.

Аргус не употребил опасных откровений Петра против великой княгини. Повздыхал и промолчал. А только это и требовалось.

Вышло так, что и Екатерина, несмотря на трудный нрав Чоглоковых, привязалась к ним. Ее чувство не было бескорыстным, ибо прирученный пес лучше нового. А все же она жалела их и даже плакала, когда судьба бывших надзирателей сложилась печально. Устав от волокитства супруга, Марья Симоновна, «такая благонравная и так любившая своего мужа, воспылала страстью к князю Петру Репнину». Она ничего не утаила от Екатерины: показывала той «все письма, которые получала от своего возлюбленного». «Я хранила ее секрет очень верно», — замечала великая княгиня.