Чтение онлайн

– - Ну, как наш болящiй?
– - ласково спросил он, здороваясь со мной.
– Так, так...
– - качнул он головой, выслушав мой дiагноз.
– - Понятно... Откуда, кстати, у вас такiя медицинскiя знанiя?

– - Да вот, таскался по бeлу-свeту -- набрался осколков всяких знанiй...

Старик пристально посмотрeл на меня и улыбнулся.

– - Угу... Я понимаю... В санчасти очень неуютно, что и говорить... Ну что-ж, лeчите его здeсь. Как-нибудь соединенными усилiями выходим мальчика. Так заразнаго, по вашему мнeнiю, ничего?

– - Пока данных за это нeт. 320

– - Я вeдь спрашиваю это не потому, чтобы Леню в лазарет класть... Этого-то мы, во всяком случаe, не сдeлаем... Но режим другой установим. Обидно вeдь все-таки в лагерe болeть...

– - Обычныя гигiеническiя условiя, конечно, должны быть соблюдены.

– - Это мы сдeлаем. Ребята у нас хорошiе, толковые. Ничего, мальчики, не унывайте. То ли еще бывает! Главное -- берегите нервы. Вeрьте старику: в нервах -- все. Не унывайте сами и не давайте, вот, всeм этим ужасам царапать душу. Будьте спокойнeй. У вас, скаутов, я слышал, в каждом патрулe спецiальность есть. Пожарный, прачка или что там еще... Ну, вот вы и сформируйте из соловецких ребят патруль скаутов-философов... А патрульным -почетным патрульным выберите -- самого царя Соломона. У него такой посох был с набалдашником; когда он сердился или огорчался -- опускал свои глаза на набалдашник. А там было написано по древнееврейски: "Ям зе явоир".
– - "И это пройдет"...

Глаза стараго профессора были полны мягкаго, мудраго покоя.

Но нeт ли усталости в этом покоe?

Легко ему, на порогe девятаго десятка лeт, быть созерцателем жизни. А каково нам, теряющим на каторгe тe неповторимые годы возмужанiя, когда темп жизни похож на кипучiй, клокочущiй и сверкающiй на веселом весеннем солнцe всeми цвeтами радуги, пeнистый, мощный горный поток...

Мужское рукопожатiе

Ваня провожает меня. Его напряженное лицо с нахмуренным лбом немного прояснилось. Он как-будто стыдится своей братской нeжности к Ленe. В нем вообще есть какой-то болeзненный надлом, словно его подло и изподтишка ударили по струнам открытаго сердца. В свое время он был энтузiастом скаутом, потом увлекся комсомольскими лозунгами и стал работать с пiонерами. Но своим чутким сердцем он скоро понял всю ложь и притворство воспитанiя "красной смeны", порвал с ней связь, опять вернулся в нашу семью и в итогe очутился 321 на Соловках. Потеря вeры в коммунистическiе идеалы и раскрытая им ложь потрясала его прямую и честную натуру. В нем чувствуется скрываемая от людских глаз боль обманутаго в своих лучших надеждах человeка и гордость сильнаго мужчины. Его от всей души жаль, но, вмeстe с тeм, чувствуется, что высказать ему этого состраданiя нельзя. Это человeк, привыкшiй в одиночествe переживать свою душевную боль...

– - Так ты говоришь -- эта штука у Ленича не опасна?
– - с оттeнком еще неулегшейся тревоги еще раз спросил он, прощаясь.

– - Если температура к завтрашнему дню не спадет, -- сообщи мнe. Но я увeрен, что все будет all right!

Как много может сказать мужское рукопожатiе! Секундное прикосновенiе ладоней, встрeча глаз, и как-будто мы уже поговорили "по душам" друг с другом, облегчили свою боль и тревогу, обмeнялись запасом бодрости и словно услышали слова:

– - Трудно, брат, здорово трудно! Но я держусь, держись и ты!

О мeстонахожденiи ума

На лeсной дорогe, засыпанной снeгом, сiяющим под яркими лучами морознаго солнца, я обогнал тяжело идущаго с палкой старика.

– - Здравствуйте, товарищ Солоневич, -- остановил он меня.
– - Развe не узнали?

Я вглядeлся в блeдное, изборожденное морщинами усталости и заботы, лицо старика и отвeтил:

– - Стыдно признаться, но, право, не узнаю. Уж не обижайтесь. Как-будто гдe-то встрeчались.

– - Ну, что там!.. Я понимаю... С вашими-то глазами? Да и я, вeрно, измeнился -- родные бы и то не узнали. Помните, как в Петербургe на этапe с ворами дрались из-за моего мeшка? С вами скаут ваш еще был...

Я сразу вспомнил забитый людьми двор ленинградской тюрьмы, драки и грабежи, короткую свалку из-за мeшка священника, и на рукe словно опять заныл разбитый о чью-то челюсть сустав... 322

Мы разговорились. Теперь старик, как инвалид, служил сторожем на кирпичном заводe.

– - Там, гдe честность нужна, туда нас и ставят -- больше сторожами, да кладовщиками, -- объяснил мой спутник.
– - На работах с нас прок-от не велик. Сил-то у нас немного. Вот и ставят на такiе посты...

– - А много священников сейчас на островe?

– - Да, как сказать... Да и слова-то такого нeт теперь. "Служители культа" называемся... Да, много... Митрополит, вот, Илларiон, архiепископов нeсколько, архiереи... Православных священников в общем что-то больше 200 человeк... Да и других религiй много -- ксендзы, пасторы, муллы. Раввинов даже нeсколько есть... Всeх строптивых прислали.

– - Прижали вас, о. Михаил, что и говорить!...

Старик опять усмeхнулся своей кроткой улыбкой.

– - Да что-ж... Оно дeло-то и понятное. Слова не скажешь... Враги... Они, большевики, не столько оружiя боятся, как вeры, да идеи... А как же настоящiй священник не будет их врагом? Вот, смeшно сказать, а нас, стариков, сильно они боятся. Да развe вас, вот, скаутов, они не боятся? Молодежи зеленой?... А почему?
– - Идея.. Как это кто-то хорошо сказал: самое взрывчатое вещество в мiрe -- это мысль и вeра... Так оно и выходит. А нельзя заглушить плевелами -- так сюда, вот, и шлют.

– - Скажите, батюшка, если вам не тяжело, вот, вы сами сюда за что попали?

– - Почему же?... Я разскажу... Дeло у меня любопытное. Пострадал, так сказать, за свое краснорeчiе. Хотя, с другой стороны, так или иначе -- все равно посадили бы...

Я в Москвe священствовал. На Замоскворeчьи. Ну, вот, как-то и сообщили мнe, что в театрe диспут открывается на религiозную тему -- тогда еще свободнeе было. Да что "сам" наркомпрос Луначарскiй выступать будет... Прихожане -- а хорошiй у меня приход был -- и стали просить: пойдите, да пойдите. За души, мол, молодежи бороться нужно. А то скажут, что уклоняются -- сказать, мол, нечего... Сдаются...

Не хотeлось, помню, мнe идти, чувствовал, что ничего добраго из этого выйти не может. Но вeдь и то 323 вeрно -- долг-то свой выполнить нужно вeдь... Словом, пошел я. Народу набилось видимо-невидимо, словно в церкви на Пасху. Яблоку, как говорится, упасть негдe. Ну, Луначарскiй, конечно, рвет и мечет против религiи и Бога. Доводы его, конечно, старые, затрепанные.

Вот, помню, о душe он заговорил.

"Все это чепуха и дeтскiя сказки, кричит с трибуны. Все это выдумано буржуазiей для околпачиванiя трудящихся масс. Всe эти глупые разговоры о душe -- остатки вeры дикарей. Ни одна точная наука не подтверждает существованiя души. Смeшно в наш вeк радiо и электричества вeрить в то, что не найдено и не может быть доказано. Только матерiалистическое мiропониманiе правильно. А разговоры о духe, о душe -- бред дураков"...

Ну, и так далeе. Сами, вeроятно, слыхали, как они по заученным шаблонам твердят... Взорвало меня. Каюсь, что тут грeха таить... Выступил я в пренiях и сказал этак по стариковски:

– - "Позвольте мнe, друзья мои, говорю, разсказвать вам мой недавнишнiй сон. Снился мнe наш глубокоуважаемый комиссар, Анатолiй Васильич Луначарскiй, котораго я, избави Бог, ничeм не хочу обидeть в своем разсказe. Знаю его, как умнeйшаго человeка и никогда в этих его замeчательных качествах у меня не было ни тeни сомнeнiй...

Ну-с, так вот, приснилось мнe это, что наш дорогой Анатолiй Васильич умер. Сказал я это и, помню вот как сейчас, тишина стала, как в церкви. А я, этак не торопясь, и продолжаю:

Вeдь, говорю, этакое горе-то присниться может, скажите на милость...

Ну, хорошо. А завeщал-то наш Анатолiй Васильич свое тeло анатомическому театру -- все равно вeдь матерiя-то у всeх одна -- так пусть, мол, на моем мертвом тeлe поучатся совeтскiе студенты...

Так вот, положили, значит, бренныя останки того, чeм был когда-то наш дорогой Анатолiй Васильич, на анатомическiй стол и стали рeзать, да на кусочки разчленять.