Чтение онлайн

Впрочем, было очевидно, что я понимала ценность контрацептивов лишь в рамках собственной семьи. Ведь я не случайно забеременела лишь после того, как проработала в Microsoft почти десять лет, пока мы с Биллом не стали готовы к рождению детей. Рори не случайно родился через три года после Дженн, а наша Фиби – через три года после Рори. Это было наше с Биллом обдуманное решение. Конечно, без удачи здесь тоже не обошлось. Мне повезло, что я смогла забеременеть, когда захотела. Но, помимо этого, у меня была возможность не забеременеть, когда я этого не хотела. Так мы смогли построить именно такую семью и прожить именно такую жизнь, о которых мечтали.

Мы с Биллом официально основали Фонд Билла и Мелинды Гейтс в 2000 году. Он появился в результате слияния Образовательного фонда Гейтса и Фонда Уильяма Гейтса. Мы назвали фонд своими именами, потому что я собиралась играть важную роль в его управлении – чуть более важную, чем Билл в те времена. Тогда он все еще был поглощен делами Microsoft, как и в течение следующих восьми лет.

На тот момент мы воспитывали двоих детей. Дженн было четыре года, и она как раз пошла в детский сад, а Рори был годовалым малышом. Мне не терпелось взять на себя еще больше работы, однако я ясно дала понять, что хочу работать за кулисами. Я хотела изучать проблемы, совершать учебные поездки и обсуждать стратегии, но в течение долгого времени не решалась публично выступать от лица фонда. Я видела, каково это, когда Билл выходит на улицу и его все узнают. Меня это совсем не привлекало.

Но, что еще важнее, мне не хотелось быть вдали от детей слишком долго. В приоритете было дать им полноценное воспитание. Это было очень важно для меня, и я понимала, что, если я откажусь от личной жизни, мне будет сложнее защитить личную жизнь своих детей. Когда дети пошли в школу, мы даже записали их под моей фамилией, Френч, чтобы они смогли сохранить некоторую анонимность.

Наконец, мне хотелось остаться в тени потому, что я перфекционистка. Мне казалось, что я должна уметь ответить на любой вопрос, а для того чтобы стать публичным голосом фонда, мне, по моему мнению, не хватало знаний. Поэтому я ясно дала понять, что не собираюсь выступать с речами или давать интервью. Это была работа Билла, по крайней мере поначалу.

С самого начала мы искали такие проблемы, которые не могли решить ни правительство, ни рынок, а также готовые решения, которые они даже не пытались внедрить. Мы хотели разыскать те великолепные идеи, которые когда-то были упущены. С их помощью мы планировали добиться значительных улучшений с привлечением небольших инвестиций.

Мы начали просвещаться во время поездки в Африку в 1993 году, за год до свадьбы. На тот момент мы еще не основали фонд, и у нас не было ни малейшего представления о том, как инвестировать деньги, чтобы сделать жизнь людей лучше. Однако сцены, которые нам пришлось увидеть, было просто невозможно забыть. Помню, как, выехав за черту одного города, я заметила беременную женщину, которая тащила на спине еще одного ребенка, а на голове – кучу дров. Было видно, что она прошла довольно приличное расстояние без какой-либо обуви, в то время как мужчины, которых я встречала на своем пути, ходили в шлепанцах и курили сигареты. Никаких дров на их головах не было, как и детей, висящих по бокам.

После возвращения из Африки мы с Биллом устроили небольшой ужин у себя дома для Нэн Кеохейн, которая на тот момент была президентом Университета Дьюка. Тогда я очень редко устраивала подобные мероприятия, но была рада, что решилась на это. Один ученый во время ужина рассказал нам о том, что огромное количество детей умирает от диареи в бедных странах, и о том, как оральная регидратационная соль может спасти им жизнь.

Через некоторое время один из коллег предложил нам ознакомиться с Докладом о мировом развитии за 1993 год. В нем говорилось, что огромное число летальных исходов можно было предотвратить с помощью низкозатратного вмешательства, но люди были лишены даже этого. Никто не считал своим долгом обеспечить население такой мелочью.

Затем мы с Биллом прочитали душераздирающую статью Николаса Кристофа для «Нью-Йорк Таймс» о том, как миллионы детей в развивающихся странах умирают от диареи. Все, что мы слышали и читали, было на одну и ту же тему: дети в бедных странах умирали от тех болезней, от которых в США не умирают.

По мере того как мы читали об умирающих детях, чьи жизни можно было спасти, мы с Биллом начали задумываться: можем ли мы что-то с этим сделать?

Удивительно, насколько мало внимания уделяло всему этому мировое сообщество. В своих выступлениях Билл использовал в качестве примера авиакатастрофу. Когда разбивается самолет, погибает триста человек, и ужасная новость появляется во всех газетах. Это трагедия для всех семей погибших. Но в тот же самый день может погибнуть тридцать тысяч детей в Африке, это тоже трагедия для их семей, но ни одна газета об этом не напишет. Мы не знаем об этих детях, потому что дело происходит в бедных странах, а то, что происходит в бедных странах, не привлекает особого внимания богатых стран. Этот факт стал самым большим ударом по моей совести: миллионы детей по всему миру прямо сейчас умирают из-за бедности, но из-за той же бедности мы о них ничего не слышим.

Именно тогда мы начали работать в области всемирного здравоохранения. Мы начали понимать, как именно можем повлиять на ситуацию. Спасение детей стало той целью, которая положила начало нашей работе в международных масштабах.

Первым делом мы вложили большие деньги в вакцинацию. Мы были в ужасе, узнав, что вакцинам, разработанным в США, требуется от 15 до 20 лет, чтобы добраться до развивающихся стран, а болезни, которые убивают детей в этих странах, не входят в область интересов наших ученых, занимающихся разработкой вакцин. Мы впервые осознали, что бывает, когда рыночный стимул, заставляющий правительство обеспечивать детей из неблагополучных слоев населения всем необходимым, отсутствует. Миллионы детей умирают.

Это послужило нам важным уроком. Поэтому мы вместе с правительственными и другими организациями создали GAVI (Глобальный альянс по вакцинам и иммунизации), чтобы c использованием рыночных механизмов обеспечить вакциной каждого ребенка в мире. Мы поняли, что бедность и болезни всегда идут рука об руку. Изолированных проблем не существует.

Во время одной из первых поездок от имени фонда я отправилась в Малави и была глубоко тронута, увидев, сколько матерей выстраивались в длинные очереди на жаре, чтобы их детям сделали прививку. Поговорив с ними, я узнала, как много им для этого пришлось пройти. Большинство из них преодолевали 20 или даже 30 километров. Они брали с собой еду на весь день. Им приходилось вести с собой не только того ребенка, которому предстояло поставить прививку, но и остальных детей. Это был трудный день для женщин, жизнь которых и без этого достаточно тяжелая. Мы старались не только сократить и облегчить им путь, но и убедить как можно больше матерей его проделать.

Помню, как я встретила девушку с маленькими детьми. Я спросила ее:

– Вы ведете этих прекрасных детей на вакцинацию?

Она ответила:

– А как же моя вакцинация? Почему я должна проходить по двадцать километров в такую жару, чтобы получить свой укол?

Она говорила не о прививке. Она говорила о препарате «Депо-Провера», противозачаточной инъекции длительного действия, благодаря которой она могла избежать беременности в будущем.

Однако перспектива провести целый день, шагая с детьми до далекой клиники, где может и не оказаться нужной ей инъекции, приводила ее в замешательство.

Она была лишь одной из множества матерей, с которыми я познакомилась в своих первых поездок. Именно из-за них фокус моего внимания переместился с вакцинации детей на планирование семьи.

Помню, как мы ехали в одну деревню в Нигере, чтобы навестить женщину по имени Сади Сейни, которая была матерью шестерых детей. Все они одновременно пытались завоевать ее внимание, пока мы с ней общались. От нее я услышала то же самое, что и от многих других матерей: