Чтение онлайн

Так, например, бывший игумен Селенгинскаго монастыря Израиль, лишенный игуменства, священства и монашества за основание новой секты и "прочие богопротивные действия", сидел в тюрьме 21 год. Крестьянин Калужской губернии помещика Дурново Степан Сергеев "за крещение себя старообрядчески двуперстным сложением и рассказы нелепостей, происходящих от религиозного исступления", сидел в тюрьме 25 лет. Крестьянин Саратовской губернии, Аткарскаго уезда, Егор Афанасьев "за неисполнение им духовной эпитемии (наложенной на него), за убиение малолетнего своего сына и отступление от православия в раскол" сидел в тюрьме 29 лет.

Петербургский мещанин Семен Кононов "за обращение к скопческой секте и закоснение в пагубных заблуждениях" сидел в тюрьме 33 года. Крестьянин графа Головкина Антон Дмитриев оскопление себя и распространение этой секты" в тюрьме 37 лет. Крестьянин Вятской губернии Семен Шубин, сосланный "по Высочайшей конфирмации, последовавшей на решете Правительствующего сената за старообрядчество и произнесение на св. церковь и св. дары богохульных слов" сидел в тюрьме 43 года. В момент составления списка — в Июле 1855 года — ему было 88 лет отроду. Легко представить себе то состояние, в котором находились арестанты, просидевшие в монастырской тюрьме 30, 40 лет и более.

Крайне интересны — несмотря на всю их краткость и отрывочность, те отзывы и характеристики, которые дает о. архимандрит в своем списке о каждом из арестантов. Привожу здесь некоторые из этих отзывов. О крестьянине Семене Шубине, просидевшем 43 года в тюрьме, он пишет: "Срок заключения не назначен. От старости лет не выходить никуда из кельи, большею частью лежит в постели; в баню возят на лошади. Малограмотен и книг не читает, роме собственной псалтыри; в церковь никогда не ходит по ненависти к ней. Одержим давнею грыжею, без врачевания ее, по неимении здесь ни медиков, ни лекарств. Понятия от невежества тупого, рассудком здоров. Увещания при всяком случае делаются, но он, состарившись в ереси, не принимает их и безнадежен к раскаянию; нрава ропотливого и сварливого. По укоренению в ереси за старостью должен оставаться в теперешнем го положении".

Последний вывод о. архимандрита является, без сомнения довольно неожиданным, так как после сделанной им характеристики Шубина, как невежественного, тупого человека и к тому же престарелого, больного, почти умирающего — можно было ожидать, что о. настоятель решительно выскажется за немедленное освобождение из тюрьмы этого несчастного 90-летнего старика, стоящего одной ногой в могиле и уж ни в каком случае не могущего, конечно, быть опасным для православной церкви и религии.

О крестьянине Антоне Дмитриеве, просидевшем в тюрьме 37 лет, о. архимандрит пишет: Отроду имеет 81 год. Заключена навсегда. Выпускается из кельи для прогулки в коридоре, а летом на дворе арестантском. Неграмотен и книги слушает только при чтении другими, в церковь Божью не ходит. Понятий скрытных, рассудком здоров. Увещания делаются, но им не принимаются, и без надежен к раскаянию; ведет себя смирно. По его ереси (скопческой), опасной другим, должен оставаться в заключении".

В таком приблизительно роде делаются характеристики и заключения относительно большей части арестантов, содержащихся в монастырской тюрьме. Только для очень немногих из них о. архимандрит находит возможным допустить некоторые облегчения. Так, например, относительно губернского секретаря Иосифа Дыбовского, католика, сослан него в монастырь "за дерзость и богохульство" архимандрит пишет: "Понятия хорошего, но прельщен своим лжемудрованием, кажется, от болезненного состояния, которому в Соловецкой обители не пособить. Увещания делаются с напоминаем его латинской религии, но не действуют на него, называет себя веры еврейско-христианской, иконы в свою комнату не принимает, на верность подданства присяги не захотел выполнить. Характера раздражительного, вспыльчивого и ожидает каких-то событий по своим таинственным замечаниям от болезненного состояния. Если бы правительство учинило распоряжение о переводе его в монастырь католический или в город, где есть католический священник, то его скорее можно бы привести в нравственное и физическое состояние и полный рассудок, а в настоящем теперь заключении не можно врачевать его духовно; он заслуживает снисхождения на перемещение и облегчение его участи".

Некоторые арестанты, из числа занесенных в список, были заключены, подобно Антону Дмитриеву, навсегда. Таких мы насчитали 8 человек, из числа 19, сидевших в Соловецкой тюрьме летом 1855 года. Таким образом, эти 8 человек, осужденные на пожизненное заключение, тем самым обречены были на смерть в стенах монастырского острога. Однако, и здесь бывали исключения, хотя и крайне редкие: некоторые из лиц, осужденных на вечное пожизненное заключение, иногда получали свободу ранее смерти.

Обыкновенно это происходило так: при посещении монастыря каким-нибудь видным администратором или другим высокопоставленным лицом последний вдруг узнавал, что в числе арестантов, содержащихся в монастырской тюрьме, находится человек, просидевший там 50 или 60 лет. Такое сообщение не может, разумеется, не произвести сильного впечатления, и вот высокопоставленный посетитель спешить возбудить переписку о необходимости освобождения старика-узника, забытого в монастырском остроге. Иногда эти представления имели благоприятный исход, и узник получал свободу.

Справедливость требует заметить, однако, что бывали случаи, и даже нередко, когда эта свобода приходила слишком поздно: арестант, изживший всю свою жизнь в стенах тюрьмы, не имел уже сил воспользоваться свободой, которую возвращали ему накануне его смерти. Такой именно случай был, например, с только-то упомянутым нами арестантом Антоном Дмитриевым. Необычайно печальна была судьба этого человека: ему пришлось просидеть в одиночном заключении Соловецкого каземата целых 65 лет!

Ему было уже около 90 лет отроду, когда вдруг настоятель монастыря объявил ему, что он свободен, что он может покинуть, наконец, мрачную тюрьму, в которой была похоронена почти вся его жизнь, может отправиться теперь на все четыре стороны… Несчастный старик заявил, что идти ему теперь уже некуда и не к кому, так как все связи с родиной и родными давным-давно утрачены и что он не хочет выйти из тюрьмы. Тогда ему было великодушно разрешено "доживать свой век в тюрьме не в роде арестанта". Он умер в 1880 году, "не раскаявшись в своих заблуждениях".

Лиц, сосланных без обозначены срока, "впредь до исправления", в списке арестантов 1855 года значится и человек. Из них Семен Шубин, например, пробыл в монастырском остроге 63 года, так как до самой смерти оставался "непоколебимым в своих заблуждениях". Умер он в 1875 году имея отроду 89 лет; последние три года — не в состоянии был ходить. [20]

Здесь нелишне будет сделать оговорку, что далеко, конечно, не все арестанты монастырских тюрем достигали такой глубокой старости, как Антон Дмитриев и Семен Шубин. Наоборот, многие из заключенных умирали в тюрьме по прошествии самого короткого времени после заключения. Так, например, коллежский советник Бантыш-Каменский, заключенный в Суздальскую монастырскую тюрьму 29 декабря 1828 года, прожил в ней менее месяца и умер 22 января 1829 года. Московский мещанин Федор Жигарев, заключенный за раскол в ту же тюрьму 2 ноября 1856 года, прожил в ней только 25 дней и умер 27 числа того же ноября Декабрист князь Ф. П. Шаховской, привезенный в ту же тюрьму 3 февраля 1829 года, умер 24 мая того же года и т. д. [21]

Есть много оснований думать, что первое впечатление, производимое монастырскими тюрьмами на лиц, которые туда заключались, было всегда очень сильное, доходившее иногда до отчаяния. Когда штабс-капитана Щеголева, сосланного в Соловки 1 1826 году за какое-то "духовное преступление", привели в каземат, то он пришел от него в такой ужас, что тотчас же "с гневом объявил Караульному офицеру, что если его долго будут держать тут, то он разобьет себе голову об стену"…

Но особенно тяжело было положение в монастырских тюрьмах людей, страдавших душевным расстройством. Между тем больных этого рода, особенно в прежние времена, в наших монастырях было очень много. Обстоятельство это объясняется, главным образом, двумя причинами: во-первых, тем, что в прежнее, дореформенное время, при полном отсутствии тогда специальных учреждений для такого рода больных, наши монастыри до известной степени играли роль приютов для душевнобольных людей, и туда очень часто заключались — нередко даже на всю жизнь — люди, совершившие в состоянии сумасшествия то или иное преступление.

С другой стороны, крайне тягостные условия одиночного заключения в монастырских тюрьмах не могли, конечно, не вызывать расстройства душевной деятельности и у вполне здоровых лиц, попадавших в эти тюрьмы и просидевших в них долгие годы нередко целые десятки лет. Выше мы уже упоминали, что процент психических заболеваний среди монастырских узников огромный.

В числе 50 человек арестантов, содержавшихся в тюрьме Соловецкого монастыря в 1835 году, было много лиц, несомненно страдавших душевным расстройством в большей или меньшей степени. На это, между прочим, указывают как самый характер преступлений, совершенных такого рода лицами, так и те отзывы и характеристики, которые делало о них монастырское начальство. Так, например, один крестьянин, раскольник Степан Сергеев сослан "за рассказы нелепостей от религиозного исступления". Но кроме такого рода субъектов, о ненормальном душевном состоянии которых можно только догадываться, среди арестантов Соловецкого острога оказалось 5 человек, страдавших явно и резко выраженным психическим расстройством в сильнейшей степени. Мастеровой модиковского (?) чугунного завода Петр Потапов был прислан в Соловки в 1828 году "на вечное содержите за убийство в припадке сумасшествия отца своего Потапа и жены его Прасковьи". Против имени этого арестанта монастырское начальство в 1835 году делает такую отметку: "находится в высшей степени сумасшествия, о коем представлено в Св. Синод об отсылке куда следует для лечения".