Чтение онлайн

Вероятно, наличие этих и других подобных им сведений способствовало появлению другой точки зрения на место тoре в системе права, которую высказал В.В. Трепавлов. Он полагает, что этот институт существовал в монгольском праве наряду с ясой, причем не противоречил ей, поскольку они имели разные предметы регулирования. Так, по его мнению, яса налагала бытовые ограничения и предусматривала наказания за преступления, тогда как тoре составляло «административное» законодательство, «сферу компетенции монарха» [1993, с. 39–41].

Такая точка зрения больше соответствует имеющимся источникам, чем вышеприведенные версии иностранных специалистов, но и она в полной мере не отражает роли и места тoре в системе монгольского общества. Специфика средневекового общественного сознания вообще и монголов в частности, не позволяет свести понимание тoре исключительно к совокупности нормативных правил. Древние тюрки и средневековые монголы (как до Чингис-хана, так и при его преемниках) находились на том уровне развития, когда правовые нормы воспринимались ими как нечто высшее, исходящее от божеств, а не создаваемое людьми — даже монархами. Этот этап в развитии народов довольно подробно был охарактеризован итальянским историком и правоведом XVIII в. Дж. Вико, который определял его как «божественное понимание права» [1994, с. 386].

Наиболее точно на сегодняшний день эту особенность сущности тoре отразила Т.Д. Скрынникова, которая определяет его как «еще недесакрализованное значение Закона» (которое соответствовало понятию «дхарма»), следование правилам и нормам которого обеспечивает равновесие и гармонию в природе и обществе [1997, с. 47]. Тoре, таким образом, имеет двойственную природу: с одной стороны — это совокупность норм, регулирующих деятельность общества и взаимоотношения в нем, с другой — некий сакральный признак правления, критерий законности и истинности правителя [Там же, c. 116–117] (вероятно, нечто подобное «небесному мандату» в китайской политической традиции — подтверждением этому служат сообщения, что Чингис-хан получил тoрy кераитского Ван-хана, найманского Даян-хана, т. е. унаследовал утраченное ими покровительство Неба); об этом свидетельствует также и выявленный Т.Д. Скрынниковой факт рассмотрения тoре монголами не только как совокупности регулирующих норм, но и некоей совокупности символов, маркирующих центр улуса — государства (к которым, в частности, относятся четырехбунчужное черное и девятибунчужное белое знамена) [1997, с. 116]. Роль правителя в древних и средневековых монгольских государствах как посредника между Небом и подданными, обладающего рядом сакральных функций, отмечают многие исследователи кочевых обществ [Кляшторный 1984, с. 145; Гумилев 1993, с. 60; Kradin 2002, p. 375]. Обязанности монарха заключаются в защите своих подданных, обеспечении им небесного покровительства, достижении гармонии общественных отношений и порядка в обществе и государстве [Файзрахманов 2000, c. 104].

Так или иначе, но понятие тoре и у тюрков, и у монголов связывалось, прежде всего, с вопросами власти, управления, статусом монарха. И этим оно в известной степени противопоставлялось народным обычаям «йосун», которыми регулировалась частная жизнь представителей племен. Автор не вполне разделяет точку зрения Т.Д. Скрынниковой, что тoре и йосун — синонимы (только тoре — тюркский, а йосун — тунгусо-маньчжурский) [1997, с. 47]: тoре как продукт ханского законодательства, источник публичного права в известной степени противопоставлялось йосун — народным обычаям, регулировавшим сферу частных отношений. Любые бытовые споры решались на внутреннем уровне, в соответствии с существовавшими обычаями, и привлекать к их разрешению представителей власти не было необходимости. Введение публичного порядка рассмотрения и частных споров (посредством введения наказаний и учреждения соответствующего аппарата при правителях) чаще всего связывалось с появлением сильного, централизованного государства, которое приходило на смену вождеству [Крадин 1995, с. 55, 63; Гумилев 1993, с. 62]. Правовое обоснование существования такого аппарата и его функций, скорее всего, также входило в содержание тoре.

Но можно увидеть существенные различия между тoре тюркских племен и тoре монголов до Чингис-хана. В ранних тюркских государствах тoре создавалось правителями, активно занимавшимися правотворчеством. Их законодательная деятельность отражена, в частности, в знаменитых орхонских надписях и других памятниках рунической письменности, в которых термин «тoре» встречается довольно часто, причем именно в качестве продукта ханского законотворчества [Бартольд 2002, с. 39; Малов б. г.]. Хан нередко и сам отождествлялся с законом, что отражено, например, в тюркском литературном памятнике XI в. «Кутатгу билик», созданном в государстве Караханидов: хан заявляет: «Я есть справедливость и закон» [Максуди 2002, с. 100].

Конечно, существовали и определенные ограничения в законодательной деятельности тюркских монархов. Они должны были согласовывать свою политику с бегами и собраниями — курултаями; теоретически любое повеление хана должно было бы исполняться подданными, но если последние считали, что оно ущемляет их права или не соответствует древним обычаям (и, следовательно, нарушает установленный порядок и гармонию), то могли не подчиниться хану и даже оставить его, откочевать [Крадин 1999]. Таким образом, хан (каган) становился заложником существующего права и не мог принимать собственных постановлений в обход и нарушение прежних обычаев и традиций. Будучи, с одной стороны, творцом закона, с другой — он являлся всего лишь его слугой. Недаром в том же «Кутатгу билик» называются два главных качества, необходимые обладателю власти: справедливость и соблюдение тoре [Максуди 2002, с. 122].

Тем не менее, тюркские правители, несмотря на существенные ограничения, являлись создателями права — тoре, занимались законотворчеством. У монголов до Чингис-хана эта ситуация существенно изменилась, как изменилась и роль самого тoре в их системе правовых норм. Хан у монголов XII в. обладал куда меньшей властью, чем, например, хунские шаньюи или каганы древних тюрок. Он являлся военным вождем, занимался некоторыми административными вопросами и был обладателем харизмы (которая и служила основанием для его избрания ханом), но не был самовластным правителем, как монархи тюркских государств древности. И он не осуществлял законодательной функции.

Что же касается тoре, то его роль претерпела значительную эволюцию. Если в тюркских государствах оно представляло собой систему правовых норм, то у средневековых монголов оно превратилось в практически абстрактные принципы, которые дарованы Небом и соблюдение которых гарантирует гармонию и порядок в природе и обществе. Из подобного подхода вытекают два следствия: (1) хан утратил законодательную функцию и должен был, как и все остальные, следовать установленному Небом порядку, не имея права менять тoре; (2) тoре из системы конкретных норм (писанных или неписанных) превратилось в совокупность неких принципов, которые даже не были четко сформулированы, а воспринимались на надсознательном уровне.

Последнее обстоятельство подтверждается тем фактом, что до нас не дошло практически никаких сведений о содержании норм тoре, которыми руководствовались монголы. Вопросы, по мнению В.В. Трепавлова, регулируемые тoре (система административного деления на правое и левое крылья; порядок выдвижения на высшие должности; соправительство; завоевание и покорение народов; распределение доходов и трофеев), остаются на уровне гипотезы, и не подтверждаются какими-либо конкретными данными источников [Трепавлов 1993, с. 40–41]. Кроме того, перечисленные вопросы представляли собой черты, свойственные большинству кочевых империй Евразии, а не только монголам [Kradin 2002, p. 374], так что нет особых оснований относить их к государственному регулированию, а не к народной традиции.

Чем же объясняется подобный регресс в развитии института тoре? Скорее всего тем, что, в отличие от древних тюрок, у монголов до Чингис-хана не было ни государства, ни соответствующих институтов власти. Соответственно не было необходимости и в правовом регулировании государственных и административных отношений. Сравнительно четкая и рациональная система норм тoре, существовавшая у тюрков ко времени создания монгольского государства, была утрачена, и само понятие «тoре» стало не более чем символом прежнего могущества степных империй. Монголы ассоциировали тoре с «золотым веком» тюркских каганатов (подобно тому, как «золотым веком» для государств Чингизидов считалась эпоха Чингис-хана и его ближайших преемников), но сами нормы, не применявшиеся в течение нескольких поколений, были постепенно утрачены, уступив место каким-то общим понятиям справедливости, высшего порядка.

Неудивительно, что нормы права у средневековых монголов сливались с религиозными нормами, и любое действие правового характера сопровождалось соответствующим ритуалом. Так, в «Сокровенном сказании» содержится эпизод, в котором кераитский Ван-хан сожалеет о своей ссоре с Темуджином — будущим Чингис-ханом, и говорит: «Сына ли только забыл я? Правды закон я забыл» [Козин 1941, § 178]. Правитель лишь вспоминает «закон» (тoре), не собираясь каким-либо образом толковать его или использовать в качестве руководящих норм, Он произносит всего лишь ритуальную фразу, за которой следует текст клятвы, сопровождаемый другими, не менее ритуальными словами и действиями: «Если теперь я увижу своего сына да умыслю против него худое, то пусть из меня вот так выточат кровь!» и с этими словами он, в знак клятвы, уколол свой мизинец зеркальным ножичком для сверления стрел и, выточив из ранки берестяной бурачок крови, попросил передать его своему сыну [Козин 1941, § 178].