Моральные домогательства. Скрытое насилие в повседневности
Шрифт:
Получается нелепый круговорот: ребенка ругают за то, что он неловок или ведет себя не так, как надо; от этого он становится еще более неловким и все больше отдаляется от родительского идеала. Ребенка унижают не потому, что он неловок; он неловок потому, что его унижали. Родитель, подвергающий ребенка насилию, ищет и обязательно находит оправдание своим действиям (написал в кровать, получил плохую оценку), но на самом деле агрессию вызывает само существование ребенка, а не его поведение.
Один из самых часто применяемых способов извращенного насилия — дать ребенку нелепое и обидное прозвище. По прошествии пятнадцати лет Сара все еще не может забыть, что в детстве родители звали ее «помойкой», потому что у нее был хороший аппетит. Сара была толстой и не соответствовала образу ребенка, о котором мечтали ее родители. Но вместо того, чтобы помочь ей справиться с аппетитом, родители, еще больше вредили ей.
Случается, что ребенок в значительно большей степени способный, чувствительный, любознательный, чем его отец или мать. Тогда родители пытаются стереть то хорошее, что есть в ребенке, чтобы не видеть своих собственных недостатков. Их высказывания приобретают вид пророчеств: «Ты ни на что не годишься!» В конце концов родители достигают цели: ребенок становится невыносимым, глупым, непослушным, и они имеют все основания, обращаться с ним плохо. Под предлогом воспитания они гасят в собственном ребенке искру жизни, которой недостает у них самих. Ломают волю, делают это таким образом, что ребенок не может осудить их за это.
В любом случае дети очень хорошо чувствуют, что они не отвечают ожиданиям своих родителей или что они просто не были желанными для них. Дети приписывают себе вину за разочарование родителей, за то, что недостаточно хороши для них, за то, что их стыдятся. Они извиняются за это, потому что хотят возместить ущерб, нанесенный самовлюбленности родителя. Напрасный труд.
Несмотря на то что Ариель талантлива в своей профессии, она совершенно не уверена в собственных силах. Кроме того, она испытывает недомогания: головокружение и тахикардию, которые привыкла приписывать беспокойству.
Ей всегда было очень трудно общаться с родителями, особенно с матерью, Элен. У Ариель создается впечатление, что мать ее не любит, но она прощает Элен. А то, что мать мучает ее в первую очередь, Ариель приписывает тому, что она старшая среди детей.
Ариель говорит, что ее отношения с матерью носят парадоксальный характер: она получает от матери информацию, смысла которой не может понять и от которой не может защититься. Однажды кто-то сказал ей, что она послужила причиной разлада между родителями, тогда она почувствовала себя виноватой и даже написала родителям письмо с оправданиями.
У Ариель такое чувство, что мать постоянно практикует на ней развитие негативного условного рефлекса с целью унизить ее достоинство. Каждое слово матери скрывает в себе недоразумение, смысл сказанного настолько извращается, что Ариель непременно попадает в ловушку. Для разжигания конфликтов Элен умеет использовать третьих лиц и ловко менять ситуацию, как бы иронизируя. Она говорит обо всем так, будто знает об этом она одна, и с помощью недомолвок ей сразу удается заставить Ариель чувствовать себя виноватой. Ариель всегда в напряжении и постоянно спрашивает себя, все ли она сделала правильно, чтобы не вызвать неудовольствие матери.
Однажды Ариель нашла на видном месте в комнате матери открытку, которую послала ей на день рождения. Дата была подчеркнута и под ней стояла пометка: «Пришла на день позже!» Из этого Ариель заключила: «Что бы я ни сделала, я всегда виновата!»
Извращение наносит значительный ущерб семьям; оно незаметно разрушает семейные Связи и уничтожает любое, проявление индивидуальности. Извращенные люди так умело скрывают насилие, что им часто удается очень хорошо выглядеть в глазах других людей. Унижающий чужое достоинство; механизм может действовать еще более извращенным образом через третьих лиц, например через другого родителя, который, не ведая об этом, также находится под воздействием агрессора.
Артур — желанный ребенок для своей матери Шанталь, но не для своего отца Винсента. Винсент оставляет своей жене все заботы о малыше: «Это женское дело!» Когда же она проводит с сыном слишком много времени, он иронизирует: «Ты ласкаешь свой кусочек сала!» Эта фраза, с виду безобидная, говорится таким тоном, что Шанталь чувствует себя виноватой, хотя и возражает мужу, что ее поведение абсолютно нормально.
Однажды, пока Шанталь переодевала Артура, напевая ему песенку и целуя в животик, Винсент с порога комнаты объяснял ей, что многие матери склонны к инцесту со своими сыновьями и что они возбуждают их еще с колыбели. Шанталь ответила шутя, что это замечание к ней не относится, но с этого дня ее отношения с сыном теряют непринужденность, особенно когда Винсент поблизости.
Воспитательные принципы Винсента очень строги — нельзя потакать всем капризам детей: если они хорошо накормлены и переодеты, нечего плакать. Нельзя менять окружающую обстановку ради ребенка, он должен научиться ничего не трогать, для чего хватит и одного хорошего шлепка по рукам. Маленькому Артуру, послушному ребенку, которого легко воспитывать, тем не менее часто попадало.
Красивого толстощекого Артура отец зовет «жирным». Это приводит Шанталь в ярость. Несмотря на все ее просьбы и мольбы, он продолжает его так называть, даже когда говорит ему что-то хорошее: «Это беспокоит только тебя, смотри, его это не расстраивает, он улыбается!» Другие люди, родные и друзья, протестуют, но для Винсента это прозвище стало привычным.
Впоследствии у Артура возникли трудности с навыками опрятности. Он писался вплоть до детского сада и еще долго страдал ночным энурезом. Это раздражало Винсента, который винил в этом своего сына и шлепал его. Особенно жестко он выражал свое раздражение Шанталь, она боялась гнева мужа и пыталась разобраться с проблемой самостоятельно, но, в свою очередь, тоже раздражалась на сына. В конце концов она тоже принялась бить ребенка. Потом Шанталь терзалась чувством вины и упрекала Винсента в том, что он слишком суров с Артуром. Муж холодно отвечал ей: «Это ты била ребенка, это ты несдержанна!» Шанталь уходила в комнату своего сына, брала его на руки и, утешая его, успокаивалась сама.
Убить ребенка физически нельзя, поэтому родители пытаются уничтожить его психически. Действуя таким образом, можно избежать угрызений совести, даже если при этом ребенок потеряет всякое чувство собственной значимости. «При домашней тирании и личной безысходности смерть добивается своей цели: ощущения, что ты не существуешь. Поскольку физически убить ребенка — это преступление, организуется психическое убийство: сделать так, чтобы ребенок ничего собой не представлял. При этом родители хорошо выглядят в своих глазах: нет следов, нет крови, нет трупа. Мертвец жив и все нормально» [5] .
5
В. Lempert, L’Enfant et le d'esamour, 'Editions L’Arbre au milieu, 1989.
Даже когда насилие со стороны родителей очевидно для окружающих, его нельзя разоблачить юридически, так как установить его наличие не всегда просто.
Почти сразу после рождения стало ясно, что было б лучше, если бы Жюльетта не появлялась на свет, хотя она и не была нежеланным ребенком. Она мешает, а это никому не нужно. С самого рождения она виновата во всех неприятностях: если она плохо себя ведет, это ее вина, если возникают хозяйственные трудности, то тоже по ее вине. Что бы она ни сделала, ее ругают. Если она плачет, ее попрекают слезами и шлепают: «Вот теперь ты знаешь, почему плачешь!», если она не реагирует, ей говорят: «Такое впечатление, что тебе наплевать на то, что тебе говорят!»
Отцу очень хотелось бы, чтобы Жюльетты не было на этом свете: когда ей было девять лет, ее «забыли» в лесу после пикника. Жюльетту подобрали крестьяне и заявили в полицию. Отец оправдывался следующим образом: «Чего вы хотите, это невозможная девчонка! Она все время сбегает из дома!»
Насилие над Жюльеттой осуществляется скрыто, ее кормят, хорошо одевают, в противном случае социальная служба взяла бы ее под свою опеку. Однако постоянно присутствует ощущение, что она не должна была появиться на свет.
Ее мать подчиняется воле всесильного мужа, но все же старается защитить свою дочь. Она сопротивляется как может, иногда угрожая мужу уйти от него вместе с дочерью, но, поскольку она не работает, у нее нет средств и она полностью зависит от этого сложного человека.
Жюльетта любит своего отца несмотря на насилие, которое он совершает, и когда у нее спрашивают, как дела дома, она иногда отвечает: «Мама всегда устраивает сцены и говорит, что хочет уйти от папы!»
Единственным прибежищем детей-жертв извращенной агрессии являются механизмы защитного расслоения, а это ломает их психический стержень. То, что не преобразовалось в детстве, вновь проявляется во взрослом возрасте в постоянно повторяющихся поступках.
Не все дети, испытавшие на себе моральное насилие, становятся плохими родителями, но нельзя отрицать существование этого разрушительного круговорота. Любой из нас может быть вовлечен в него, когда выплескивает свою внутреннюю агрессию на других, Алиса Миллер [6] показывает нам, что со временем дети или иные жертвы, подвергшиеся насильственному воздействию, забывают об этом — нужно лишь избавить их от желания знать, но впоследствии они воспроизводят насилие, направляя его на самих себя или же на других людей.
6
A. Miller, La Souffrance muette de l’enfant, trad. fr., Aubier, Paris, 1988.
Родители передают ребенку не только положительные качества, например честность и уважение к другим людям, они также могут под видом «изворотливости» приучить их к недоверию и неуважению закона. Это закон хитрости. В семьях, где извращение является нормой, нередко среди предков можно найти известного преступника, но его существование не скрывается, напротив, его считают героем, потому что он стал известен благодаря своей пронырливости и изворотливости. Если его и стыдятся, то не потому, что он преступил закон, а потому, что ему не хватило хитрости, чтобы не попасться.
Наряду с извращенным насилием, имеющим целью разрушить индивидуальность ребенка, можно встретить семьи, где царит нездоровая атмосфера, созданная из двусмысленных взглядов, случайных прикосновений, сексуальных намеков. В таких семьях нет четких барьеров между поколениями; нет границы между обычными и сексуальными отношениями. Речь идет не об инцесте, в полном смысле слова, а о том, что психоаналитик П.-К. Ракамье назвал инцестностью: «Инцестность — это атмосфера, где веет ветер инцеста, но самого инцеста нет». Я бы назвала это мягким инцестом. С юридической точки зрения здесь не к чему придраться, но извращенное насилие присутствует, хотя и без явных признаков.
Что подразумевается под мягким инцестом?
Это мать, которая рассказывает своей двенадцатилетней дочери о сексуальных неудачах своего мужа и сравнивает его гениталии с гениталиями своих любовников.
Это отец, который регулярно просит свою дочь сопровождать его и ждать в машине, чтобы обеспечить себе алиби, пока он навещает своих любовниц.
Это мать, которая, просит свою четырнадцатилетнюю дочь осмотреть ей гениталии, чтобы проверить, нет ли там красноты: «В конце концов, мы не чужие друг другу, это между нами, женщинами!»
Это отец, который соблазняет подружек своей восемнадцатилетней дочери и ласкает их в ее присутствии.
Такое поведение порождает атмосферу нездорового сообщничества. Барьеры между поколениями не соблюдаются, дети занимают не свое место детей, а вовлекаются в сексуальную жизнь взрослых в качестве свидетелей. Такой эксгибиционизм часто преподносится как один из способов родителя быть современным, «модным». Жертва не может защищаться; если она противится, это порождает насмешки: «Как ты зажата!» Следовательно, она должна отказаться от собственных принципов и, чтобы не сойти с ума, принять те, которые считала нездоровыми. Парадоксально, но бывает и так, что подобное либеральное поведение уживается с другими строгими воспитательными принципами, например с сохранением девственности дочери. Извращенное воздействие со стороны родителей мешает жертве ясно осознавать ситуацию и делает невозможным изменить ее.