Чтение онлайн

– То, ясновельможный пан гетман, такое дело, что о нем и помыслить страшно, - уклонился от ответа ловкий стольник.

В приемный покой ввели кобзаря. Это был слепой благообразный старик и с ним хорошенький черноглазый мальчик, "поводатырь" и "михоноша".

– "Хлопья голе и босе", - как говорили о нем сердобольные покиювки, увидевшие его на панском дворе.

Кобзарь поклонился и обвел слепыми глазами присутствующих, точно он их видел.

– Якои ж вам, ясновельможне паньство, заиграть: чи про "Самийлу Кишку", та то дуже велыка, чи про "Олексия Поповича", чи-то про "Марусю Богуславку", чи, може, "Невольныцки плач", або "Про трех братив", що утикали з Азова с тяжкои неволи?
– спросил слепец.

– Та краще, мабуть, диду, "Про трех братив", - сказал Мазепа.

– Так, так, старче, "Про трех братив", - подтвердил Кочубей, - бо теперь вже у Азови нема и николы не буде мисця для невольныкыв.

– Ото ж и я думаю, куме, - согласился Мазепа.

Кобзарь молча начал настраивать бандуру. Струны робко, жалостно заговорили, подготовляя слух к чему-то глубоко-печальному... Яснее и яснее звуки, уже слышится скорбь и заглушенный плач...

Вдруг слепец поднял незрячие глаза к небу и тихо-тихо запел дрожащим старческим голосом, нежно перебирая говорливые струны:

Ой то не пили то пилили,

Не туманы уставали

Як из земли турецькой,

Из виры бусурьменьской,

З города Азова, з тяжкой неволи

Три братики втикали.

Ой два кинни, третий пиший-пишениця.

Як би той чужий-чужениця,

За кинними братами бижить вин, пидбигае,

Об сири кориння, об били каминня

Нижки свои козацьки посикае, кров'ю слиди заливае,

Коней за стремени бере, хапае, словами промовляе...

– Гей-ей-гей-ей, - тихо, тихо вздыхает слепец, и струны бандуры тихо рыдают.

Но вдруг тихий плач переходит в какой-то отчаянный вопль, и голос слепца все крепнет и крепнет в этом вопле:

Станьте вы, братця! Коней попасите, мене обиждите,

З собою возьмите, до городив христяньских хочь мало пидвезити.

...Опять перерыв и немое треньканье говорливых струн.

Все ждут, что будет дальше. Чуется немая пока драма. Мазепа сидит насупившись. Пани Кочубеева горестно подперла щеку рукою. Личико Мотреньки побледнело. У Ягужинского губы дрожат от сдерживаемого волнения. Один стольник бесстрастен.

Как будто издали доносятся слова чужого голоса:

И ти брати тее зачували, словами промовляли:

"Ой, братику наш менший, милый, як голубоньку сивий!

Ой та ми сами не втечемо и тебе не визьмемо

Бо из города Азова буде погонь вставати,

Тебе, пишого, на тернах та в байраках минати,

А нас, кинних, догоняти, стреляти-рубати,

Або живцем в гиршу неволю завертати".

– Ой, мамо, мамо! Воны его покынулы!
– громко зарыдала Мотренька и бросилась матери на шею.

И пани Кочубеева, и отец, и Мазепа стали успокаивать рыдавшую Мотреньку.

– Доненько моя! Та се ж воно так тильки у думи спивается, - утешала пани Кочубеева свою дочечку, гладя ее головку, - може, сего николы не було.

– Тай не було ж, доню, моя люба хрещеныця, - утешал и гетман свою плачущую крестницу.
– Не плачь, доню, вытри хусточкою очыци.

– От дурне дивча!
– любовно качал головою сам Кочубей.
– Ото дурна дытына моя коханая!

Мотренька несколько успокоилась и только всхлипывала. Ягужинский сидел бледный и нервно сжимал тонкие пальцы. Стольник благосклонно улыбался.

– Може, мени вже годи панночку лякаты?
– проговорил кобзарь.
– То я с вашои ласкы, ясновельможне паньство, и пиду геть?

– Ни-ни!
– остановила его пани Кочубеева.
– Нехай Мотря прывыка, вона козацького роду. За козака и замиж виддамо... Вона вже й рушныки прыдбала.

Мазепа сурово сдвинул брови, увидав, что при слове "рушники" Мотренька улыбнулась и покраснела.

– Ну, сидай коли мене та слухай, - сказала пани Кочубеева, поправляя на ее только что сформировавшейся груди "коралы" и "дукачи".
– А ты, диду, спивай дали.

– Ге-эй-гей-гей!
– опять вздохнула старческая грудь, опять зарокотали струны, и полились суровые, укоряющие слова:

И тее промовляли,

Одтиль побигали.

А менший брат, пиший-пихотинець,

За кинними братами вганяе,

Словами промовляе, сльозами обливае:

"Братики мои ридненьки, голубоньки сивеньки!

Колы ж мене, братця, не хочете з собою брати,

Мени з плич голивоньку здиймайте,

Тило мое порубайте, у чистим поли поховайте,

Звиру та птици на поталу не дайте".

– Бидный!
– тихо вздохнула Мотренька.
– Ото браты!

Эта наивность и доброта девушки так глубоко трогали Павлушу Ягужинского, что он готов был броситься перед нею на колени и целовать край ее "спиднычки".

– У тебе не такый був брат, - улыбнулась дочери пани Кочубеева, - та не дав Бог.

Снова настала тишина, и слышен был только перебор струн, а за ним суровое слово порицания братьям бессердечным:

И ти браты тее зачували,

Словами промовляли:

"Братику милий,

Голубоньку сивий!

Шо ты кажешь!

Мов наше серце ножем пробиваешь!

Що наши мечи на тебе не здиймутся,

На дванадцять частей розлетятся..."

– Ох, мамо!
– схватила Мотренька мать за руку.
– То ж з ным буде! жалобно шептала она, на глазах ее показались опять слезы.

Ягужинский видит это, и его сердце разрывается жалостью и любовью.

Полная глубокого драматизма дума козацкая начала волновать душу даже холодного на вид гостя московского.

"Чем-то кончится все сие?
– спрашивает себя мысленно Протасьев. Колика духовная сила и лепота у сих хохлов, коль у самого подлого, нищего слепца слагается в душе такая дивная повесть".

И он уже с глубоким интересом вслушивался в дальнейшие детали развертывавшейся перед ним драмы, об одном сожалея, что нет здесь великого государя, чтоб и он прослушал козацкую думу, которая говорила устами слепца:

То брат середульший милосердие мае,

Из своего жупана червону та жовту китайку видирае,