Чтение онлайн

Пришедший невольно повиновался и сел на земляную лавочку.

— Нет, не всё я знаю, не дал Бог, — продолжала женщина в саване. — Я вот не знаю, чья это была голова — царская или смердья. Этого я не ведаю.

И, вглядываясь в череп, тихо, но внятно шептала. — Ужом был... Ковчег спас... Это хорошо... После кошкой стал — увидал бесовску мышь в ковчеге — и съел беса с мышью. Помнишь, как ты съел беса с мышью? — вдруг спросила она, обращаясь к пришедшему.

— Не ведаю, матушка святая, прости, ничего не ведаю.

— Не ведаешь. А мышь-то в шапке была, только не в ворованной, а в своей. И шапочка эта попала потом в глупую головушку, и сошла эта глупая головушка в тёмную могилушку, а шапочка на колышке осталася. Некому надеть шапочку. Надо было надеть её Уарушке. Ты знавал Уарушку? — спросила она, помолчав.

— Не знаю, матушка, о каком Уарушке молвишь ты, — сказал пришедший, боясь взглянуть в глаза своей собеседнице.

— А, не знаешь? А глянь мне в глаза, тогда, может, припамятуешь, что когда у царя Иван Васильича родился последний сынок, то нарекли ему имя Уар, понеже рождение ему бысть девятого на десять дня месяца октемврия, когда празднуется память мученика Уара. Рыженький Уарушка... А после нарекли его Митей — Димитрием. В Москве сиверко стало, так Митю свезли в Углич — потепле там, да и орешки растут там. Играл Уарушка орешками, а после в тычки играл. На Уарушке ожерельице жемчужно. А там — ох! Кровушка брызнула через ожерельице... Не стало Уарушки... Нету...

— Нету? — радостно, задыхаясь, спросил пришедший.

— Нету, нету, да вдруг есть! Два Уарушки стало...

— Два?

— Два... А угадай — который настоящий? Тот ли, что в Угличе лежит, тот ли — что в Путивле сидит?

— А ты знаешь, который настоящий?

— На — смотри и угадывай: царский или смердий?

И она подала ему череп. Дрожащими руками он взял холодный костяк.

— Не угадаю, не отличу, — говорил он с трепетом, возвращая череп.

— А! Не отличишь? А кровь царскую от смердьей отличишь?

— Нет, матушка, не отличу.

— А мясо царское от смердьего отличишь?

— Нет, не отличу.

— То-то же... У путивльского Уарушки то же мясцо, что и у углицкого. а у углицкого то же, что и у путивльского... Поди-тко, разбери их.

Пришедший тяжело вздохнул и опустил голову.

— А что, тяжела шапка Уарушкина? — спросила отшельница.

Тот с отчаянием покачал головой.

— А тепла шапочка? — продолжала ужасная женщина. — Ох, горяча она, горяча шапочка ворованная! Горит она у вора на голове, горят и седеют без времени волосы под этой шапочкой. А есть на тебе рубашка? — неожиданно спросила она.

Пришедший не знал, что отвечать, — так поразил его этот вопрос.

— Есть на тебе рубаха-срачица? — повторила женщина.

— Есть...

— Вижу, вижу... И шуба соболья есть, и шапка у тебя горлатна. А ведаешь ты — у всех ли в Российской земле рубахи есть, посконные хоть?

— Не ведаю, матушка.

Женщина, приложив губы к той стороне черепа, где когда-то на черепе этом было ухо, шептала:

— А был некий муж в некоем царстве, силён властию и богачеством. И Божиим изволением, дьявольским же наущением бысть той муж избран на царство. И венча его святитель венцем царствия земного и помаза его помазанием. И умилися духом царь той и, воздев руки горе, возопи к святителю пред лицом всего народа: «Бог свидетель, отче! В царствии моём не будет ни нища, ни убога». И, взяв ворот срачицы своея, рек: «И сию последнюю разделю со всеми...» Знал ты такого царя? — обратилась она к пришедшему.

— Знал, — отвечал тот едва слышно.

— А где ж он ныне?

— Я здесь! — простонал пришедший и упал на колени перед распятием. Голова его упала на грудь, волосы свесились — всё в нём выражало глубокое отчаяние.

Женщина, быстро утерев слезу, скатившуюся на её бледную щёку, тихонько перекрестила стоявшего на коленях Бориса. Это был он.

— Господи! Владыко всесильный! Не вмени мне в суд мои прегрешения... Не за себя молю тя, Отче, — за детей невинных, — шептал несчастный царь московский.

Когда он встал, то увидел, что и женщина стоит в гробе на коленях и молится.

— Святая! Научи меня, настави мя, святая! — с плачем умоляет Борис.

— Не греши, царь, не называй меня святой... Свят-свят-свят Господь Саваоф — един Он свят, — строго сказала отшельница.

— Прости, блаженная! Научи, настави мя...

— Царь московский говорит со мной или раб Божий? — спросила отшельница.

— И царь, и грешник.

— Царству своему и владычеству ты ищешь помощи или душе своей?

— Не могу я отделить себя от царства моего, аки голову от туловища.

— Господь отделит, — строго сказала отшельница. — Видишь ты мою жизнь?

— Вижу... Не житие, а подвижничество.

— А ищет ли твоя душа такого жития?

— Не смею, пока я царь, пока царство моё в опасности обретается. Скажи мне, как мне спасти Русскую землю?

— От кого?

— От злодея, от вора, от самозванца.

Отшельница покачала головой.

— А он от тебя её спасти хочет, — сказала она как бы про себя.

Потом, выйдя из гроба и став лицом к лицу с Борисом, спросила:

— Сказывай, как перед Богом: ты повелел убить царевича?

— Ни, Господу всевидящу, ни! Несть на мне греха сего.

— Так он сам себе смерть сотвори — на нож пал, в тычки играючи — да?

— Ей-ей, Богу попустившу сие.

— Сам-то ты видел его зарезана?

— Нет, таково было донесение князя Василия Шуйского.

— А ныне Шуйский стоит на первом донесении?

— Стоит, пока я стою над ним, а станет другой — он другое скажет: лукаво сердце Шуйского.

— А что, коли то не он был зарезан, а другой кто?

— То одному Богу ведомо да царице-матери, — покорно отвечал царь.

— А царица-мать жива?

— Жива... На конце языка её седе ныне гибель и спасение Русской земли.

— А где она?

— Здесь, в Новодевичьем.

— Ты видал её?

— Видел — на горе мне.

— Что сказывает она о сыне?

— Сказывает, не царевич-де зарезан был, царевича-де увезли от неё неведомо — из Российской земли за польской рубеж.

— А Василиса Волохова, мамка царевича, жива?

— Не знаю, матушка.

— А кормилица Орина Жданова?

— Не ведаю тако ж.

— А останки того, кого ты за царевича почитаешь, — в Угличе доселе?

— До сего дня в Угличе, матушка.

— Так слушай же, царь: пошли мертвеца воевать с живым.

— Как, матушка? Не разумею я.

— Повели патриарху и всему освящённому собору ехать в Углич и открыть останки того, кого ты за царевича почитаешь. Коли тело его нетленным осталось, так сие будет указанием Божиим, что останки те — мощи мученика. И пошли ты святые мощи на челе войска твоего — да защитит истинный царь московский землю свою от вора. И мощи святые победят рати того, кто похитил имя мученика.