Чтение онлайн

Древнейшими судами, сведениями о которых мы располагаем, были легкие лодки из тростника или шкур – они реже ударялись дном на мелководье, чем более тяжелые деревянные, и даже в случае удара их было сложнее повредить. Кроме того, такие лодки было проще вести обратно вверх по течению после того, как их разгрузят. Народы Месопотамии пользовались также недолговечными плотами, которые держались на воде за счет надутых шкур животных или герметично закупоренных глиняных сосудов. Когда такой плот достигал места назначения, его разгружали, деревянный верхний настил продавали вместе с грузом, а поплавки либо продавали, либо тащили вверх по течению для повторного использования. Суда такой простой конструкции применялись вплоть до середины XX века, когда самым распространенным типом лодок на Тигре и среди арабов в Шатт-эль-Араб по-прежнему оставалась куффа [129] – круглая тростниковая лодка в форме огромной корзины, укрепленной деревянными ребрами и просмоленной битумом, или асфальтовой смолой. Несмотря на кажущуюся хрупкость конструкции, куффа может взять на борт трех лошадей с конюхами, то есть пять тонн груза.

Успехи судоходства в Месопотамии также несравнимы с египетскими. При всем богатстве дошедших до нас хозяйственных документов – договоров, торговых поручений или расписок о приобретении товара, торговых печатей, изображений – лодки мы знаем лишь по фрагментам битума, [130] которым обрабатывали корпус для водонепроницаемости. Уменьшенные копии и изображения судов очень немногочисленны, и до нас дошло крайне мало текстов, описывающих роль кораблей и судоходства в жизни шумеров. Одним из источников, приоткрывающих завесу над водными традициями Древней Месопотамии, могут служить легенды, связанные с рождением Саргона в 2300-х годах до н. э., и эпос о Гильгамеше [131] – квазиисторическом герое III тысячелетия до н. э., чьи подвиги хранились в памяти народов Ближнего Востока более двух тысяч лет; их отголоски присутствуют в библейских сказаниях о Моисее, Ное и Всемирном потопе, в «Одиссее» Гомера и в «Тысяче и одной ночи».

Перечни шумерских царей содержат имя Гильгамеша, правившего примерно между 2800 и 2500 годом до н. э., однако древнейшие сохранившиеся версии эпоса о Гильгамеше относятся к началу II тысячелетия до н. э. Повествование состоит из двух частей: в первой рассказывается о дружбе и подвигах Гильгамеша и Энкиду, вторая излагает историю потопа. Версии этого эпоса сохранились на шумерском, аккадском, хурритском и хеттском языках, некоторые детали с течением времени менялись в зависимости от чаяний и опыта слушателей. Первое деяние Гильгамеша и Энкиду – убийство Хумбабы, стража лесов. По шумерской версии эпоса, Хумбаба жил на востоке, в горах Загрос. В аккадском пересказе, почти через тысячу лет, герои отправились на запад в кедровые леса Ливана и Средиземноморского побережья, – это изменение отражает разницу в географических ориентирах обеих культур. В той и другой версии Гильгамеш после смерти Энкиду, задумавшись о собственной смертной доле, отправляется к Утнапиштиму – человеку, награжденному даром бессмертия после того, как он пережил потоп, посланный богами для уничтожения людей.

Чтобы добраться до Утнапиштима, живущего на острове Дильмун, Гильгамеш должен нанять лодочника, для которого он рубит 120 шестов и покрывает их смолой. (Суда на каналах управлялись шестами, сохранились торговые заказы на деревянные шесты до 6 метров длиной.) Затем персонажи после трехдневного плавания достигают вод смерти, и Гильгамеш, пересекая мелководье, ломает все шесты. «Тогда Гильгамеш снял с себя одежду [132] и как парус / держал шкуру, служившую ему одеянием, / и так плыла под парусом лодка по водам» – чем не виндсерфинг, изобретенный через четыре тысячелетия? Услыхав, что Гильгамеш желает знать, умрет ли он вслед за Энкиду, Утнапиштим объясняет ему смертную природу людей так, будто пересказывает Экклезиаста языком бухгалтерии: «Долго ли стоит здание, [133] пока не рухнет? / Долго ли длится договор? / Долго ли братья / попользуются наследством, прежде чем поссорятся?.. / С начала времен ничто не длилось вечно». Затем он повествует Гильгамешу о том, как удостоился бессмертия: этот рассказ предвосхищает историю Ноя и его ковчега.

Однажды боги решили уничтожить город Шуруппак на берегу Евфрата – один из пяти городов, которые в Древней Месопотамии считались построенными еще до потопа. Бог мудрости Эа (аккадский Энки), благоволивший к человечеству, велел Утнапиштиму построить большое судно, которое вместило бы образцы всего живого, по одному от каждого вида. Огромный корабль имел равную ширину и длину (как куффа в увеличенном варианте) и шесть или семь палуб. Корпус Утнапиштим просмолил изнутри и снаружи смесью растительного масла, смолы и битума. Из-за нетрадиционной огромности судна его пришлось спускать в воду с катков, что предполагает плоское дно. После бури, продолжавшейся семь дней, земля была покрыта водой, и корабль пристал к горе Нимуш (Ницир). Неделей позже Утнапиштим выпустил поочередно голубя, ласточку и ворона – посмотреть, не обнажилась ли земля. Первые две птицы вернулись в корабль, ворон остался снаружи: очевидно, это значило, что потоп сходит и появилась сухая земля. Утнапиштим с женой, совершив жертвоприношения, вышли из корабля; после им было даровано бессмертие и они остались жить на острове Дильмун (вероятно, соотносящимся с нынешним Бахрейном).

Дильмун также упоминается в хозяйственных записях раннего периода истории Месопотамии. Персидский залив служил промежуточной точкой для торговли металлами, древесиной, шерстью, камнем и другими товарами из стран, выходящих к Индийскому океану, примерно с V тысячелетия до н. э., однако до 2900-х годов до н. э. шумеры, по всей видимости, больше взаимодействовали с Анатолией, Левантом и Египтом и испытывали на себе влияние этих стран. Представление о том, что остров, где обитают бессмертные, находится в Персидском заливе, может отражать смену шумерских представлений в III тысячелетии до н. э. Бахрейн лежит на полпути между верхней оконечностью Персидского залива и Ормузским проливом, его поверхность пестрит погребальными курганами в количестве примерно сотни тысяч. Остров богат рыбой, финиками и пресной водой – в засушливых условиях Персидского залива вода стала бы в древности таким же стимулом для развития внешних торговых связей, как сейчас нефть. Однако при всем изобилии природных ресурсов Дильмуна его благосостояние в те времена зависело от способности местных торговцев воспользоваться выгодным географическим положением острова и сделаться незаменимым звеном в торговле между двумя более богатыми регионами. Через дильмунских купцов велась внешняя торговля Месопотамии. Одному из царей «корабли Дильмуна [134] перевозили древесину из других земель» для строительства храмов; существуют также многочисленные расписки о получении меди, перевозившейся дильмунскими торговцами. В храмах Ура были обнаружены уменьшенные копии кораблей, выполнявшие роль благодарственного пожертвования.

Наиболее известное упоминание месопотамских внешних торговых связей содержится в рассказе о том, как Саргон, основатель аккадской династии, около 2300 года до н. э. в пику соседям сделал свой город центром межрегиональной торговли: «Корабли из Мелуххи, [135] Магана и Дильмуна бросают якорь у пристаней Аккада». Местоположение столицы Саргона пока неясно; Аккад, вероятно, находился недалеко от нынешнего Багдада, примерно в пятистах километрах от Персидского залива. Маган соотносится с землями в нижней части Персидского залива, а Мелухха – с цивилизацией долины Инда. Традиционные легенды утверждают, что Саргон родился в горах поблизости от верховий Евфрата, у незнатных родителей, однако в младенчестве с ним случились чудесные события, аналогичные тем, что через восемьсот лет произойдут с Моисеем: «Моя мать, верховная жрица, [136] зачала меня и родила втайне, / Положила меня в тростниковую корзину, запечатала “мою дверь” [крышку] смолой; она пустила меня по реке, которая меня не захлестнула; / Река подняла меня и принесла к Акки, водоносу». В течение своего полувекового правления Саргон проводил политику расширения границ, начавшуюся с поражения его предшественника, который объединил Южную Месопотамию и расширил прежние связи Шумера тем, что «открыл путь» торговцам, которые теперь могли спокойно путешествовать из Персидского залива в Средиземноморье, или «от Нижнего моря [137] у Тигра и Евфрата до Верхнего моря». Впрочем, в те времена аккадцы были жестко ориентированы на восток.

Правление Саргона стало началом нового оживленного периода в истории взаимодействия Месопотамии с другими землями. Мелухха – первая страна, упомянутая в надписи Саргона, – была самой дальней из стран, с которыми Месопотамия имела связи; она находилась на берегах современного Пакистана и Северо-Западной Индии. (Расстояние от северной оконечности Персидского залива до устья Инда – 1150 морских миль.) Иными словами, в нее входили морские порты долины Инда, или хараппской цивилизации, основными центрами которой были Мохенджо-Даро (около 225 километров от устья Инда) и Хараппа (около 640 километров к северо-востоку от Мохенджо-Даро). Расцвет индской цивилизации пришелся на период между 2500 и 1700 годом до н. э. и охватил некоторые части современного Пакистана, Ирана, Афганистана и северо-западную Индию севернее Гуджарата – территорию куда более обширную, чем любые ранние государства Месопотамии или Египет до восемнадцатой династии. Руины хараппской цивилизации свидетельствуют о продуманном подходе и четкой системе; например, большие территории городов были поделены на районы, предположительно отличавшиеся по ремеслам. Хараппские торговые связи простирались наземными путями до Средней Азии и к западу через всю Персию, а по морю – до Персидского залива.

Цивилизация долины Инда имела письменность, однако надписи до сих пор не расшифрованы, до нас не дошло ни одного собственного имени. «Мелухха» – древнее аккадское слово, которое могло использоваться как личное имя и как географическое название; надпись конца III тысячелетия до н. э. упоминает селение Мелухханс [138] у месопотамского города Лагаш. Некоторые тексты относятся к импорту хараппской древесины. Впрочем, самые обильные свидетельства торговых связей между двумя странами содержатся в предметах, найденных при раскопках. Вокруг Персидского залива обнаружены печати хараппских купцов, в долине Инда найдены печати месопотамского происхождения. Хараппские торговые пути к берегам Персидского залива прослеживаются по распространению лазурита и сердолика, изделий из олова, меди и морских раковин, а также по наконечникам для стрел и ювелирным изделиям из халцедона, яшмы и кремня.

Побережье между Индом и Персидским заливом в основном засушливое и неприветливое, однако археологам удалось обнаружить и идентифицировать хараппские порты, в том числе Суткаген-Дор примерно в 270 милях к западу от дельты Инда. Некоторые другие порты обнаружены в районе полуострова Катхиявар в Гуджарате, где был тщательно исследован древний порт Лотхал [139] примерно в 500 милях к юго-востоку от Инда, период функционирования которого совпадает с эпохой процветания всей индской цивилизации. Лотхал находится примерно в 80 километрах к юго-западу от Ахмедабада и примерно в 10 километрах от залива Хамбат (Камбей) – в древности, вероятно, море подступало ближе. Среди археологических находок – самая крупная после Мохенджо-Даро и Хараппы коллекция печатей и оттисков индской цивилизации, большинство из них найдены в развалинах здания, которое, по всей вероятности, было складом. [140]

Это одна из нескольких построек, с помощью которых удалось установить, что Лотхал в древности был портом. Наиболее спорным сооружением является трапециевидный резервуар, вымощенный обожженным кирпичом, размером 214 на 36 метров и глубиной 3,1 метра; с одной стороны в нем имеются шлюзовые ворота, предотвращающие переполнение. По одной из гипотез, резервуар служил закрытым доком, который через специальный канал наполнялся водой из двух существовавших в древности рек. Оппоненты утверждают, что, хотя такой док и мог давать защиту от юго-западных муссонов, он вряд ли окупил бы средства, затраченные на строительство такой сложной конструкции. Более того, он резко выбивается из всего, что нам известно о морских традициях данного региона: даже в наше время индийские и пакистанские рыбаки и моряки пристают к берегу без всяких причалов, пристаней и других специальных построек. В месопотамских письменных источниках пристани упоминаются довольно часто, начиная с «пристани Аккада» [141] у Саргона, однако самая древняя постройка, которую можно уверенно отнести к такому типу сооружений, создана на тысячу лет позже. Тем не менее, Лотхал, без сомнений, был центром межрегиональной торговли, и любые постройки в нем свидетельствуют об изрядном количестве затраченных на них времени и ресурсов, что является знаком общего процветания страны.