Чтение онлайн

Кият еще сутки прожил в Старой Шемахе, посвятив все свободное время осмотру города и шелкоткацких мастерских. Договорился с некоторыми купцами о меновой торговле шелка на соль и рыбью икру. Перед самым отъездом еще раз навестил Ермолова, спросил — не надо ли денег сыну, Якши-Мамеду, не скучает ли он, не просится ли домой? Командующий посоветовал Кияту по пути а Астрахань или на обратном пути заехать в Тарки к Муравьеву, там и сына можно повстречать. Кият со своими людьми, сопровождаемый отделением казаков, в тот же день выехал, взяв направление на Дербент.

Покинул земли ширван-хана и Ермолов. Отряд его, останавливаясь на станциях и казачьих постах, не спеша продвигался к Шуше. По расчетам командующего, Мадатов уже действовал: запугивал грозным именем Ярмол-паши карабахского хана и настраивал против него претендентов на престол. Для острастки Ермолов почти каждый день посылал в Шушу, к князю, фельдъегерей с письмами: спрашивал о порядках в ханстве, угрожал, если найдет что-нибудь не так, как подобает тому быть. Мадатов делал так, что содержание писем командующего узнавал хан, и, таким образом, у него росли страх и неуверенность.

Остановившись в Елисаветполе у подполковника Пономарева, командующий терпеливо ждал ответных писем. Свитским, особенно тем, кто в этих местах был впервые, командующий посоветовал осмотреть крепость, а еще лучше съездить на развалины Бердаа. Господа офицеры с охотой приняли предложение генерала к в один из погожих солнечных дней отправилась на живописные берега Тертера.

Экскурсию возглавлял полковник. Верховский, уже бывавший в этих местах. Он не был знатоком истории, но у него хватило познаний с интересом рассказать о взятии Гянджи дивизиями Цицианова, о сражении под стенами старой крепости. А прискакав к развалинам Бердаа, Верховский с еще большим пылом принялся объяснять причины возникновения этого древнего поселения и его легендарную судьбу.

Кавалькада ехала среди глинобитных остатков разрушенного и оплывшего города. Все здесь напоминало о древности и былых сражениях. Грибоедов и Устимович ни на шаг не отставали от Евстафия Иваныча, закидывали его вопросами, и он охотно давал ответы.

— Да, да, представьте себе, — это тот самый город, где полгода пировали Игоревы полки. А возле речных берегов стояли его челны.

— Не думаю, чтобы русский князь предал столь варварскому уничтожению это великолепие, — Грибоедов повел рукой, указывая на зеленые берега Тертера, где виднелись утопающие в садах дома.

— После Игоря здесь бывали монголы, — отозвался Верховский. — Взгляните на ту мечеть: она монгольского происхождения.

Офицеры подъехали к величественному круглому сооружению, дивясь красоте и монолитности строения. Верховский сказал:

— Ее не смогли стереть с лица земли даже всепобеждающие воины Надир-шаха. Все остальное он, кажется, поверг в прах. Развалины эти — плод его воинского «творчества».

— Войны, разрушения, гибель тысяч и миллионов людей. Как жестока логика войны, — грустно усмехнулся Устимович. — Вот и мы, русские. К чему нам нужны чужие земли?

— Но отказаться от всего этого, — возразил Грибоедов, — это значит, дать право властвовать здесь персам и туркам. А у них логика войны в десять раз строже. Смерть и пепел сопутствуют варварским нашествиям персиян. Исконные жители этих земель не помнят того времени, когда были хозяевами своей родины.

— Что верно, то верно, господа, — подтвердил Верховский. — Россия тоже сюда пришла не с пирогами, но все же миссия наша благородна: мы спасли от поголовного истребления и вымирания многие народности Кавказа.

— А ведь могла вся эта миссия выглядеть еще благороднее, — отозвался Устимович. И, помолчав, добавил: — Я думаю, справедливостью и разумной ласкою мы достигли бы в сих краях гораздо большего.

— Это кредо Муравьева, — тихонько засмеялся Верховский. — Видимо, вы с ним сговорились.

— Но позвольте, Евстафий Иванович, — возразил Грибоедов. — Это и мое кредо. И многих других.

— И очень приятно, господа, слышать и видеть среди вас единодушие, — с удовольствием согласился Верховский и предложил: — Но не пора ли нам возвращаться? Лучше заночевать на казачьем посту, ежели оставаться в этих развалинах на ночь.

Свитские возвратились из поездки на третий день. За время их отсутствия ничего не случилось. Так же экзотически сонно желтели под голубым небом разваленные стены Гянджи к сверкали глазурью купола мечетей. На артиллерийском дворе ржали лошади и покрикивали солдаты. Усталой улыбкой встретил офицеров окружной начальник подполковник Пономарев.

Господа расположились во дворе на каменной тахте, застланной кошма-ми и закрытой сверху зелеными лозами виноградника. Жена Пономарева подала гостям шербет и принялась готовить обед. Хозяин, а заодно с ним Верховский, тоже подключились к делу. Вскоре запахло жареным мясом. Пригласили Ермолова. Усевшись с компанией, он принялся весело расспрашивать об экскурсии. Но по мере того как иссякал праздный разговор о древних владыках и крепостях, Ермолов становился все озабоченнее. И, наконец, увел с собой Верховского в комнату, усадил в кресло и скучно сообщил:

— Командир Куринского полка в Дербенте подполковник Швецов помер.

— Как так, Алексей Петрович?

— Да вот так... Желтая лихорадка.

— Жаль, жаль.

— Жалеть некогда, Евстафий Иваныч. Собирайся в Дербент. Примешь полк.

— Алексей Петрович, неужто правду говорите?! — обрадовался Верховский и поспешно согласился: — Я готов в любую минуту.

— Приказ уже заготовлен, — сказал Ермолов. И, чуть двинув уголком губ, усмехнулся: — На свой страх и риск. Благо дал тебе слово — вот и держу его. А то пришлось бы ждать соизволения государя.

Верховский поспешил на артиллерийский двор к Амулат-беку — он занимал комнатушку при казарме. На экскурсию бек не выезжал: развалин на своем веку он повидал более чем достаточно и не питал к ним пристрастия. Амулат во все время похода откровенно скучал, тяготясь ограничением свободы и своим малым званием прапорщика — в свите Ермолова ниже капитана офицеров не было, Амулата уважали, но обходились с ним как с младшим. К тому же он постоянно чувствовал, что на него смотрят как на именитого горца, но не сослуживца и товарища. Здесь, в древней Гяндже, Амулат, пользуясь отсутствием полковника, на славу посидел в духане: выпил вина и насладился чилимом, Он как раз только что возвратился из курильни, и Верховский застал его в том блаженном состоянии, когда человеку мир кажется раем.

— Что это значит, Амулат, почему ты смеешься? — повысил голос полковник. — Право, мы условились вести себя примерно. Если ты рад без причин, то что же будет с тобой, если я тебе сообщу настоящую радость? Не зайдешься ли ты в исступлении, бек.

Амулат-бек опять засмеялся, и полковник строго выговорил:

— Собирай вещи, завтра поутру едем в Дербент.

— Зачем, батька? — не поверил Амулат.

— Да какой я тебе, к дьяволу, батька! Имя мое забыл что ли? — и Евстафий Иванович принялся втолковывать, для чего они поедут в Дербент и что там будут делать. Смешливое выражение Амулата сменилось маской протрезвления. Опомнившись от блаженного забытья, он спросил: