Чтение онлайн

Первого декабря верхом на лошадях муравьевцы выехали из Тарков и подались на юг. «Наконец-то за спиной эта чертова крепость!» — с облегчением думал полковник и поторапливал туркмен. Заночевав в Буйнаках, затем в ауле Берекей, третьего декабря въехали в Дербент.

Широкий двор Куринского полка, казармы, плац, конюшни, склады — все здесь было точно таким же, как в Тарках, только солдат побольше. И опять сидели за вином и закуской. Но теперь уже не на ковре, а за столом. И подавали не аварцы, а денщики. Верховский не пригласил к себе в комнату Амулата. Якши-Мамед спросил о нем, и туркмена проводили к беку: он занимал три довольно приличные комнаты. И что больше всего удивило Якши-Мамеда: встретили его у порога трое — Амулат, Заур и Саид.

Аварцы обласкали Якши-Мамеда как родного брата, расспрашивали о новостях и о том, куда теперь направляется Муравьев. Амулат сожалеючи вздохнул, что, наверное, надолго придется расстаться, и принялся угощать гостя.

— Вижу, совсем обрусел ты, Якши-Мамед, — со вздохом сказал Амулат. — А ведь и сами русские говорят: голову не теряй. Будет плохо, Якши, если вы с отцом поставите над собой русских начальников.

— Ты что же, меня считаешь за святого, а себя — за последнего? — обиженно возразил Якши-Мамед. — Сам добиваешься власти через урусов, с ними ешь-пьешь, а меня беречь от них вздумал.

— Да, Якши-Мамед, я самый последний дурак, — согласился неожиданно Амулат. — Если б два года назад я на сдался в плен, то теперь бы правил всей Аварией.

Сейчас, чтобы занять мне этот трон, я должен оправдаться перед моим народом.

— А Верховский! Разве он не хочет, чтобы ты занял место в Хунзахе?

— Их трудно понять, Якши-Мамед, чего они котят. «Знаю, что они стремятся всех заставить на себя работать.

— Ты преувеличиваешь, Амулат, — не согласился Якши-Мамед.

Аварец смерил его насмешливым взглядом, придвинулся ближе и почти в лицо зашептал со страстным вызовом:

— Посмотри, что делается вокруг. Исмаил-хану дали чин генерала и все Шекинское ханство. Потом его отравили и сделали русскую область. Теперь а Нухе нет хана, есть городской голова. В Шемахе сидел Мустафа. Ему тоже платили, а потом сбросили: кое-как сумел убежать в Тавриз. В Баку был хан. Где он? В Дербенте был хан, вон в той крепости сидел. Где он? — Амулат указал рукой вверх, где над городом возвышалась дербентская крепость. — Где гянджинский хан? Где кубинский хан? А в это лето, говорят, они решили столкнуть карабахского хана. И если меня посадят в Хунхаве, то все равно через год-другой сбросят. И если ты получишь чин генерала, то это для того, чтобы помочь русским обосноваться на вашем берегу. Потом они и тебя сбросят.

— Вах, Амулат, неужели так будет? — усомнился Якши.

— Так будет, попомнишь мои слова. Пока не поздно, беги от них.

Якши-Мамед призадумался: Неужто Амулат говорит правду?» И не мог понять: «Почему же он сам не уходит от русских, ждет чего-то. Видно, не так уж плохи его деда. Да и угощает хорошо: шурпа, хинкали. И слуг завел. Нет, тут что-то не так».

Чистосердечное признание бека в своей беспомощности посеяли, однако, сомнение и недоверие у Якши-Мамеда. Он помрачнел и весь этот и последующие три дня, пока жили в Дербенте, ходил с опущенной головой. Мысленно он переносил кавказскую обстановку на свой берег и приходил к выводу: если сделаешься русским подданным и будешь помогать им во всем, то иомуды такого не простят. С помощью русских надо добиться, чтобы весь народ был сыт и одет, чтобы всем иомудам нравились урусы, только тогда и ты будешь всем по Душе. И Якши-Мамед после тяжких раздумий пришел к выводу: такого добиться можно. А если не получится, то уйти от урусов.

В день отъезда Амулат подарил на прощание Якши-Мамеду свою черную бурку. Якши-Мамед накинул на плечи аварца свой шелковый халат. Расстались с нескрываемой грустью: оба чувствовали, что вряд ли им удастся еще раз встретиться. Уже отстав от коляски, Амулат крикнул и помахал рукой:

— Не забывай, о чем тебе говорил! Муравьев спросил:

— О чем он просит не забывать?

— О дружбе, — не сразу отозвался Якши-Мамед и насупился.

Ехали по предгорной равнине, минуя небольшие аулы. Тополя, серые сакли виднелись то тут, то там. Первый ночлег устроили в Конак-Кенте, у тамошнего бека. На следующий день пересекли один из отрогов Главного кавказского хребта. Дорога потянулась через ущелья, по краю которых неслись, шумя и пенясь, бурные потоки. Теснины сменялись каменистыми равнинами. Тянулись желтые, позолоченные осенью кавказские леса.

После многодневного перехода остановились на казацком посту. Застали здесь отряды ширванского, нухинского и карабахского беков. Проводив Ермолова в Шушу, они возвращались по домам. Заночевав у начальника поста, Муравьев снова двинулся в путь и прибыл в Шушу, встревоженную и гудящую, как пчелиный улей.

Он еще не успел слезть с коня, как к нему подъехал генерал Мадатов. Засмеялся сыто:

— Все вороны слетаются на пир!

Муравьев сразу понял, что низложен еще один хан. Поморщился от того, что некстати появился тут, но разговор поддержал. Поздоровавшись, ответил:

— Слетаются вороны к главному ворону — и у каждого свое. Проводите меня, Валерьян Григорьевич, к самому.

— Эй, адъютант! — крикнул Мадатов. — Проводи полковника к командующему.

Несколько конников пристроились позади Муравьева, адъютант — сбоку, и кавалькада рысью поскакала по узким каменистым улочкам Шуши в гору. Штаб командующего расположился во дворце бежавшего хана.

Ермолов принял тотчас. Как всегда обнял, расцеловал трижды. В полевой генеральской форме, запыленный после долгого путешествия, он оглядывал Муравьева и его подопечных туркмен, похохатывая довольно:

— Ну, молодцы, молодцы. Закончили, стало быть? Вид у всех, я бы сказал, отменный. Вот и Якши-Мамед вовсе от бороды отвык. Без нее, видно, легче. Легче без бороды? — спросил он в упор Якши-Мамеда,

— Не знаю, ваше высокопревосходительство.

— Плохо, что не знаешь. Значит, придется тебе еще с годик пожить среди русских. Как поймешь, что борода — лишняя обуза, тогда и об отъезде поговорим. Хлопотал твой папаша, чтобы отправил я тебя, но теперь погожу.

Якши-Мамед помрачнел. А Ермолов уже перевел взгляд на Муравьева и с легким недовольством произнес:

— А тебе, Николай Николаевич, негоже не знать уставов. Как ты посмел георгиевского кавалера Износкова засадить под арест?

— Так ведь пил беспощадно, все работы свернул!

— Все одно нельзя. Лишку хватил. Ну да ладно, это Я к слову. Выкладывай, что у тебя, чтобы еще раз не возвращаться к делам.

Муравьев коротко доложил о строительстве крепости, о прекращении работ и сдаче дел майору Асееву. Ермолов, выслушав, сказал:

— Ну что ж, отдохни да отправляйся в Тифлис — принимай 7-й карабинерный.

— Слушаюсь, Алексей Петрович.

На другой день Муравьев с Якши-Мамедом отправились в дом подполковника Реута — взглянуть на Джафар-Кули-хана, который, по словам Ермолова, домогаясь власти, сделал самострел и был уличен в мошенничестве. Дом был окружен солдатами. В парадные двери входили и выходили женщины, прикрыв лицо чадрой. На вопрос Муравьева: «Кто они и зачем здесь?» — Реут ответил:

— Жены пришли проститься.

Войдя в комнату, Муравьев увидел Джафар-Кули, сидящего на кровати. Возле него стояло несколько женщин.