Чтение онлайн

Рука у наследника была забинтована, глаза пылали сухим блеском.

— Вот к чему приводит бесчестье, — тихонько сказал Муравьев, указывая на арестованного. Якши-Мамед ухмыльнулся.

Дня через два Муравьев и оба туркмена выехали. В дороге на Поджалинском посту повстречались с начальником канцелярии Могилевским и братом командующего — Петром Николаевичем. Они торопились в Шушу для описи ханства. Муравьев с неприязнью вспомнил слова Мадатова и подумал: «Вот уж действительно вороны... чуть почуяли добычу — летят».

В Елисаветполе Муравьев зашел к подполковнику Пономареву, но не застал его дома. Максим Иванович выехал по делам в соседний аул. Жена Пономарева угощала, как могла, дорогого гостя. Уезжая. Николай Николаевич оставил записку: «Дорогой Максим Иваныч, вижу как тяжело вам живется здесь. Ныне я принимаю полк, стоящий неподалеку от Тифлиса. Предлагаю вам и прошу — переселяйтесь ко мне. Должность подыщем. В дружбе в согласии будет легче. Ваш покорный слуга Н. Н. Муравьев».

Караван навьюченных верблюдов вышел поутру из Астрабада. Следом за ним двинулись четыре лакированные кареты и конная стража, В одной из карет расположились Ширин-Тадж-ханум, Лейла и евнух, в трех остальных — дамы и слуги из других астрабадских дворов. За каретами длинной вереницей потянулись фаэтоны, фуры, большеколесые арбы, а за ними — простой пеший бедняцкий люд. Всю эту пеструю процессию можно было назвать одним словом — паломники. Более двухсот человек отправились в Мешхед а святыне Имам Реэа — покаяться в грехах, очистить душу и залечить душевные и наружные раны.

Процессия уже вышла на большую Мешхедскую дорогу, протянувшуюся длинным удавом к туманно-сиреневым горам, когда пятеро всадников, вздымая пыль, обогнали арбы и поравнялись с первой каретой.

— Ах, ханум, простите за опоздание, — свесившись с седла и отворив дверцу, проговорил Мир-Садык, — Я едва смог выбрать время, чтобы проститься с вами. Войско Бедиуз-Замана уже отправилось в поход, и я пообещал догнать шах-заде на Гургене.

— Я знала, что вы не отправите нас, не проводив, — с благодарностью улыбнулась Ширин-Тадж-ханум. — Не скажите, что произошло? Почему так внезапно хаким отдал приказ куда-то ехать, с кем-то воевать? Разве недостаточно того, что мы одерживаем победы на турецких землях?

— Ханум, будь моя воля, я ни на шаг бы не отстал от вас. Но воля повелителя для нас закон. Я не могу вам сказать, куда отправляется наше войско, потому что сам не знаю, — отвечая на любопытство госпожи, Мир-Садык окидывал взглядом закутавшуюся в черное сари Лейлу я евнуха, угрюмо взиравшего на свои жилистые руки. Лейла, подозревавшая о тайных связях матери с управляющим, отвернулась: не хотела быть свидетельницей их расставания.

— Обещайте беречь себя, госпожа, — проговорил Мир-Садык, краснея, — и о Лейле заботьтесь. Мир спокоен, но осторожность необходима.

— Ах, что вы, Мир-Садык, — скорбно улыбнулась госпожа и протянула на прощание руку. — Берегите себя. Пусть сохранит аллах вас от огня и железа.

Мир-Садык притронулся к руке госпожи, и дверца кареты тотчас закрылась. Съехав на обочину, он еще долго смотрел вслед черным коляскам. Но вот процессию паломников застлала густая белесая пыль. Мир-Садык, хлестнув камчой коня, поскакал назад к Астрабаду. Четверо всадников последовали за ним.

Они не въехали в ворота города. У городской стены свернули на восток, миновали лесные чащобы, болота и выскочили на каменистый курган. Глазами отыскали войско Бедиуз-Замана: оно виднелось в двух фарсахах отсюда и быстро продвигалось в сторону Гургена. Вспомнив, что шах-заде решил сделать первый привал в урочище Сальян — на левом берегу реки, Мир-Садык со своими всадниками выехал на караванную дорогу, идущую из Астрабада в Хиву, и пустил коня рысью.

Наступил вечер. Разбив лагерь, каджары взяли из стада тамошнего скотовода десятка два баранов, разожгли костры и варили в походных котлах мясо. Ужин уже был готов, когда подоспел Мир-Садык с четырьмя воинами, Бедиуз-3аман — двадцатилетний юноша, сын хакима, недавно возведенный в чин беглер-бега Астрабада, насмешливо сказал:

— Ты успел сделать одно и не опоздал на другое, дженабе-вали!

— Я только раб госпожи, — испуганно пробормотал Мир-Садык.

— Вах, а ты хотел большего? — захохотал шах-заде, и рассмеялись все сидящие у костра.

Наиб-ос-Салтане — воспитатель Бедиуз-Замана — поддержал шутку.

— Друг наш Гамза-хан, да ниспошлет ему аллах счастья в войне с турками, благодарил бы каждого, кто хоть на минуту отвлек бы его от госпожи.

— Он, наверное, и на войну от нее убежал! — опять сострил Бедиуз-Заман и снова вызвал общий смех.

После ужина воины расположились на ночлег. Положили под голову седла. Шах-заде со своим опекуном и приближенными спал в шатре. У входа и вокруг стояли стражники. Утром, напоив коней в Гургене, персы поскакали дальше.

Следующей остановкой было небольшое кочевье на правом берегу Атрека. Наиб-ос-Салтане посоветовал шах-заде не задерживаться. В Астрабаде уже давно было известно, что Кият с помощью русских поправил свои дела, что на Атреке — в Гасан-Кули — расположился его главный помощник Махтум-Кули-хан с двумя сотнями джигитов. Лучше всего эти места обойти стороной. Войско свернуло с дороги и к ночи обходным путем достигло колодцев Даш-Берден, лежащих в полуфарсахе от развалин Мешхед-и-Мисриана.

Неожиданный маневр вызвал у воинов кривотолки и недоумение: «Зачем обходить иомудов, если мы идем к ним?» Впрочем, недоумение пришло еще раньше, перед походом, когда Наиб-ос-Салтане приказал воинам взять с собой по порожнему мешку. На вопрос: «Для чего нужны мешки?» — полководец не ответил и посоветовал не задавать глупых вопросов. Теперь, глядя на мешки, сарбазы строили самые нелепые догадки. Наиб-ос-Салтане слышал их разговоры, однако твердо решил, что говорить, куда и зачем идет войско, пока что рано.

Снова горели костры. Но на этот раз не было шуток. Спать легли в полночь. На рассвете — опять в седла. Восточной стороной прошли мимо древних стен. Плач шакалов доносился из развалин и нагонял на сарбазов тоску.

Еще четверо суток тряслись в седлах и на верблюжьих горбах каджары. Местность у Балханских гор оказалась на редкость пустынной. И дальше, к морю, тоже тянулись безжизненные степи. Изредка, завидев чабанскую чатму с бродящими поодаль овцами, десятка два-три всадников скакали туда и пригоняли овец. Кочевники каким-то чудом узнавали о приближении персиян и заблаговременно, сняв кибитки, угоняли скот подальше в пески.

Последний привал Бедиуз-Заман сделал на колодце Сегрешем. Здесь удалось захватить большую отару овец, пригнанную чабанами на водопой. Ночью в стане персиян было шумное веселье. Поутру, одолев последние два фарсаха между гор и берегом моря, вышли они к Вознесенскому укреплению. Сразу, как выскочили не гребень горы и остановились над котловиной, Наиб-ос-Салтане, прерывисто дыша, воскликнул:

— Вон оно, исчадье ада!

Бедиуз-Заман окинул жадным взглядом Красноводскую бухту и, увидев большой белый крест возле самой воды, привстал на стременах. Весь отряд остановился и, угрожающе ропща, принялся рассматривать русский лагерь. Возле креста стояло несколько туркменских кибиток, а в море — у самого берега — два киржима. Иомуды, увидев неожиданных гостей, тащили детей. Бедиуз-Заман вздрогнул, натянул уздечку. Конь затанцевал под ним.