Чтение онлайн

Ермолов едва слез с дрожек, как казачий офицер доложил, что получено сообщение об уходе персиян из Шуши. Офицер послал в том направлении разъезд и теперь ждет известий. Ермолов решил, что этого мало, н отправил еще сотню казаков, дабы точно узнать о положении дел на гянджинском участке.

Разъезд возвратился с чрезвычайно важной новостью. В лагерь Паскевича от персиян переметнулся некто капитан Александров — ранее русский подданный. Нелегкая судьба бросила его из Тавриза в Багдад, затем опять в Тавриз. Теперь, дабы снискать прощения на родине, он отчаялся на геройский поступок — бежал от принца и сообщил о приближении персиян. Генерал-адъютант немедля построил свою семитысячную армию в батальоны и двинулся навстречу персам. По сведениям из штаба корпуса, персиян идет во много раз больше, нежели русских.

Ермолов быстро прочитал сообщение, жестко выговорил:

— Все равно рисковать нельзя. — Тут же он отдал распоряжение построить войско в боевой порядок и усилить передовые посты.

Весь день 13 сентября Ермолов не спускал глав с уходящей на восток долины. Ему казалось — вот-вот появится облако пыли, и тогда он отдаст команду: «В седло!» Однако генерал внешне был весел и шутил:

— Поглядим, кому чертова дюжина намутит: нам или персиянам?

До вечера на горизонте не было замечено никакого движения. А под утро 14 сентября с восторженными криками возвратился к Акстафу казачий разъезд.

Ермолов приказал палить ружейный салют. Тут же в присутствии всех командиров, съехавшихся на радостную весть, он зачитал:

И числа сего месяца войска наши, под командою генерал-адъютанта Паскевича, одержали совершенную победу над неприятельскими войсками, состоящими из 15 тысяч регулярной пехоты и около 20 тысяч конницы и иррегулярной пехоты под командою Аббас-Мирзы и Аллаяр-хана. Его превосходительство, узнав, что Аббас-Мирза, оставя тягости за Тертером, перешел со всеми силами Курак-Чай для того, чтобы остановить наши войска в Елисаветполе, вышел к нему навстречу. Они солшлись в 7-ми верстах от Елисаветполя; неприятель, подвинувшись вперед, начал делать атаки на наш центр, правый и левый фланги. Пехота его в числе 18 батальонов, подошел с правого фланга и фронта в линиях, открыла батальный огонь; но храбростью батальонов Ширванского, Грузинского и 41 егерского полков и дивизиона Нижегородского драгунского полка, кои ударили в штыки, оная пехота была разбита и преследуема. Неприятель покушался обойти наш правый фланг, но был опрокинут и бежал в горы, находившиеся у нас на правом крыле. Генерал-майор князь Мадатов, посланный с частью войск для преследования оного, догнал и принудил сдаться. Неприятель, совершенно разбитый, бежит, рассеявшись направо и налево в горы...»

Далее сообщалось о потерях с той и другой сторон. Ермолов бегло зачитал цифры.

— Великолепно, великолепно, господа, — говорил он, соображая, что следует предпринята дальше, и решился немедля собрать военный совет.

Возле зеленого шатра командующего сошлись генералы и офицеры. После недолгого, но восторженного обмена впечатлениями о победе, Ермолов высказал свои соображения: единственно свежие силы персиян ныне стоят в направлении Джелал-Оглу. Следует и здесь нанести ощутимый удар, дабы нагнать неприятеля за пределы границы. Командующий приказал передать под командование только что прибывшему из России Денису Давыдову грузинскую конницу всех трех уездов: Горийского, Душетинского в Тифлисского — всего 900 человек, двигаться к Джелал-Оглу и возглавить военные силы. Вскоре Давыдов с ополчением выехал из Акстафы. Днем позже командующий получил сообщение, что в Кахетию подошла 20-я пехотная дивизия под командованием генерал-лейтенанта Красовского. Ермолов с войском выехал туда.

В пути он думал: как-то сложится обстановка на Эриванском направлении? Вспомнил о Муравьеве. На ближайшем привале в Гассан-Су написал записку:

«Почтенный Муравьев, знаю усердие твое к службе и деятельность, и потому ни минуты не усомнюсь, что всеми средствами будешь ты способствовать Давыдову, которому необходимы сведения твои о земле и неприятеле.

Ты узнаешь от него об успехе войск наших против Аббас-Мирзы и о бегстве сего последнего.

Изыщи способ сообщить известие сие персиянам. Для сего можно отпустить персиянина, привезшего письмо от Монтиса, если вы его не отправили. Можно через наших армян известить соотечественников их, в Эривани живущих.

Прошу дружбы к Давыдову, о котором я говорю теперь как о брате. Прошу содействовать ему трудами. Прощай. Душевно любящий Ермолов».

Ниже подписал: «18 сентября 1826. Гассан-Су».

За лето у Огурджинского не появилось ни одного шкоута, ни одной расшивы. Пальван не знал, что ему предпринять. Рыбы скопилось много — и вяленой, в соленой, а хлеб на исходе. Лейла как-то сообщила: скоро не из чего будет печь чуреки.

Незлобивая и щедрая Бостан-эдже и та переменилась — стала строже.

— Беглых с Челекена много появилось, — вздыхала она, жалуясь. — И все собираются возле наших кибиток, как будто у нас бездонный котел.

— Куда же им еще деваться, эдже? — отвечал Кеймир. — Ни у одного нет киржима, даже рыбы не наловишь.

Беглые батраки целыми днями отирались возле кибиток, заглядывали в глаза пальвану и его матери: не помочь ли в чем? Но какая уж тут помощь! Самое лучшее, если они увидят в море купеческий шкоут. И Кеймир предупреждал всех, их было человек десять, чтобы позорче смотрели — может, аллах смилуется, пришлет купца.

Батраки разбрелись по всему острову. Некоторые сидели у чабанов в надежде чем-нибудь поживиться: куском чурека или бараньей косточкой. Другие несли с бахчей арбузы и дыни — этого добра на острове было много. И только самые ленивые лежали на берегу в полудреме и поглядывали на морские волны.

В один из сентябрьских дней, когда Кеймир учил своего шестилетнего сына садиться на коня, а Черный Джейран посмеивался, глядя на забавы пальвана, с северной стороны острова донесся крик:

— Плывет! Плывет!

Кеймир бросил уздечку и кинулся за кибитки. Выскочив на пригорок, он остановился. Курбан указал рукой на море:

— Только, кажется мне, что это не русский шкоут, а персидский геми.

Кеймир стал пристально вглядываться в морскую даль. Действительно, это было двухмачтовое судно немного меньше расшивы.

— Да, наверное, геми, — согласился Кеймир и сник. Плыть на маленьком кяржиме к персам опасно. Самого схватят и киржим вместе с рыбой заберут. Да и зачем в ним плыть с рыбой, когда они в ней не нуждаются? За солью к Кияту едут.

Не переставая следить за персидским судном, пальван соображал: «Вот бы причалили они сюда! Рис, наверное, у них есть».

Судно между тем не приближалось и не удалялось — и Кеймир удивился: чего бы ради персы остановились между Огурджинским и Челекеном.

— Смотри, пальван, они паруса убирают, — сказал, подойдя, Черный Джейран и тихонько засмеялся. Хищный смешок евнуха перенес мысли Кеймира в шестилетнюю давность, когда они вместе ездили рубить канат русского корабля.

Сбежавшиеся со всех сторон батраки смотрели в море и высказывали свои соображения — к чему персы остановились, не дойдя до Челекена. Одни предполагали, что произошла поломка, другие говорили, что персы нарочно встали в отдалении, чтобы ночью напасть на остров.

— Ни то, ни другое, — задумчиво произнес Кеймир.— Поломки никакой нет — не видно, чтобы они суетились. А нападать на целый остров с одним небольшим судном какой дурак решится? Тут что-то еще. А про себя подумал: «Уж не за головой ли Кията они пожаловали. Говорят, за него большая награда обещана».

Солнце уже катилось по второй половине неба, время близилось к сумеркам. Кеймир решил незаметно подплыть к персам, а там будет видно.

Медленно подвигалось время. Батраки, лихорадочно думая о необычной охоте, не могли стоять на месте, боялись: вот сейчас геми поднимет паруса, и тогда все пропало. Кеймир сам с трудом дождался, пока солнце скользнуло по западному краю острова и утонуло в море. Бархатная тень легла на зеленоватые волны. Оголенные до пояса, в подвернутых до колен штанах, с ножами на поясах, парни мгновенно взобрались в киржим и поплыли к судну. В полумраке их вряд ли могли увидеть с геми. А может быть, и видели, но разве испугается корабль какого-то небольшого киржима? Как стояла геми, так а продолжала стоять, а киржим подходил все ближе и ближе. Когда осталась до него шестая часть фарсаха, Кеймир оставил на киржиме только одного рулевого, а остальные незаметно спустились в воду и быстро поплыли к судну. Шли кучно, подныривая под волны. Пловцы все опытные. Если рассудить здраво, то весь род человеческий с детства учился плавать в пеленках, а челекенцам пеленкой служило море. Спроси любого из них, когда он научился плавать, ни за что не скажет, потому что редко кто помнит о том, что он делал в свои три года. Последние сажени плыли под водой, почти не выныривая, чтобы не обнаружить себя. Показывались над водой лишь для того, чтобы набрать воздуху в легкие, и погружались опять. Но вот пловцы один за другим приблизились к борту. Он был достаточно высок, и взобраться на него не так-то легко. Кеймир махнул и поплыл к задней части судна: она гораздо ниже. Зацепив за борт веревку с железным крючком, Кеймир подтянулся на руках и заглянул на палубу. В полутьме он увидел нескольких персиян: они сидели возле грот-мачты и ужинали. Ясно доносились их голоса: «Пока рано... Если сейчас сняться с якоря, то через два часа будем там, а в это время он еще не спит. Надо действовать наверняка».