Чтение онлайн

А двое, что знали правду, — это Хенара Фругоне, которая лежала в гробу среди цветов лимонного дерева, и… отец Мата, деревенский священник, которому она исповедовалась перед смертью.

Отец Мата был очень добр, так добр и простосердечен, что многие считали его придурковатым.

Вот и сейчас он забился в темный угол комнаты и, перебирая четки, мучительно соображает, как ему быть, — как совладать с тайной, которая неудержимо рвется наружу.

— Господи! Разве я не знаю, что тяжко виноват перед тобой! — шепчет отец Мата. — Прости меня, господи. Бедняжка-то ведь так каялась. Но мне нет оправдания: я согрешил… Да, да! Святая правда, господи! Какое поругание чистоте и невинности — эти цветы и венок! Ведь не по праву… ведь она… О господи! Подумать страшно… А каково мне раскрыть людям ее позор? Ну к чему, скажи, к чему? И снял бы я белое покрывало, заменил бы его черным саваном… А потом? Чесали бы языки… А разве ты сам не осудил злое слово? Ей твоего суда не миновать, господи. Ты и суди ее… а уж мы…

Еще долго спорил сам с собой священник и не мог найти ответа и успокоения. Он уже готов был решить, что поступил по справедливости, но тотчас начинал думать, что молчание его преступно, что достойно оно самой суровой кары… А тайна жгла, распирала грудь, давила: казалось, еще немного — и она взорвет его изнутри, как бомба.

Да еще эти балаболки пораспустили языки, — говорят, словно заведенные. Ну надо же! И они кое-что пронюхали. Ведь дознались, что отец Малатеста был влюблен в покойницу…

Но это еще что! Ведь Хенара-то согрешила с отцом Малатестой… Правда, один раз…

(Как ни сокрушался отец Мата, при мысли об этом он не мог подавить в себе чувства невольной гордости за своего собрата.)

Один раз…

— Только один раз, отец! Только один… — еще несколько часов назад повторяла Хенара. Теперь она спит вечным сном.

— Как же это могло случиться, дочь моя?! Как же ты допустила такое?

Что ж… Хенаре стукнуло тогда восемнадцать лет. И она влюбилась. Вот и все. А он тоже полюбил ее. Полюбил всей душой.

А дальше? Дальше… Как-то ночью в церкви… В церкви? «Да, да, отец, в церкви…» Они долго беседовали.

…Отец Малатеста хотел отказаться от духовного сана, умолял Хенару бежать с ним, выйти за него замуж. Говорил, что никто, и прежде всего сам бог, которому он служил всем сердцем, не откажет ему в счастье. Она не соглашалась: над такой семьей будет висеть страшное проклятие, божеская кара их не минует.

Тогда он решил уехать из селенья. Знал, что ему не вынести мук любви. Отец Малатеста побывал в Гуаякиле и у самого архиепископа исхлопотал себе назначение миссионером в далекие земли у верховья реки Напо. В селенье он вернулся на несколько дней, чтобы привести в порядок все дела. Вот в ту пору, ночью… Сама Хенара толкнула его на это… Она отдалась ему по своей воле… Но прежде взяла с него клятву навсегда покинуть эти края.

Так и не посмел отец Мата спросить, случилось ли «это» в церкви. Решил, что лучше помолчать.

— Но как же это вышло, дочь моя? Ведь ты сама его совратила? Как же это?

Хенара ответила совсем просто:

— Я любила его.

Голос ее зазвенел, словно струя воды, ударяясь о звонкое дно кувшина.

— Я любила его.

В тот миг отцу Мате почудилось, что по мрачному лицу умирающей скользнула счастливая улыбка.

Теперь он посмотрел на мертвую Хенару и вздрогнул.

— Да простит тебя бог, — пробормотал он бессознательно, по привычке.

Он пристально вгляделся в ее лицо. Или ему мерещится? Снова то же сияние счастья, как и тогда, перед смертью.

Да нет! Ему померещилось. Это зажженные свечи, что бросают красноватый отблеск на белый муслин, подкрасили румянцем желтые щеки покойницы.

лонсо Мартинес познакомился с Кубильо на одном из островов Галапагосского архипелага, то есть в самое тяжелое для Кубильо время, когда непреодолимые препятствия уже не давали ему возможности заниматься выгодной профессией искателя стад.

Этот Мартинес был весьма любопытным субъектом. Он утверждал, что он с Антильских островов, уроженец Санто-Доминго; и в этом не было ничего достопримечательного, но Мартинес все же гордился, что он родом из тех краев, и уверял, — возможно, так оно и было на самом деле, — будто он да еще один шофер такси — единственные доминиканцы на всем эквадорском побережье.

В Гуаякиле Мартинес, как и все бывшие моряки, избрал ареной своей деятельности квартал Лa-Таона, эту совершенно особенную часть города, где такие экзотические трущобы, что полиция не отваживается совать сюда нос. В каком-нибудь из бесчисленных кабачков и винных погребков, расположенных в нижних этажах мрачных старых домов, выстроенных еще в колониальный период, Мартинес всегда находил благожелательную аудиторию, которая состояла из отставных или отпускных моряков; они слушали его фантастические морские рассказы и платили ему за них обильным угощением. Надо заметить, что островитянин не отличался умеренностью ни в еде, ни в питье, особенно когда, по его выражению, он попадал «в хорошую команду» и кто-нибудь платил за него не скупясь.

Кроме таланта рассказчика, Мартинес обладал еще одной способностью, за которую его очень уважали товарищи: он изъяснялся, или, вернее, воображал, что изъясняется, на папиаменто, то есть на причудливом смешении разных наречий, на каком говорят уроженцы Карибского моря. Когда Мартинес бросал фразу, произнося слова, по его глубокому убеждению, точь-в-точь так, как их произносят в Кюрасао, слушатели, с грехом пополам объяснявшиеся на отвратительном жаргоне английских моряков, приходили в неописуемый восторг.

Этот самый Мартинес и сообщил им последние новости о Педро Кубильо, искателе стад. Мартинес встретился с ним в бухте Белая Роза, на восточном берегу острова Сан-Кристобаль.

Эта бухта, столь поэтично обозначенная на картах, была известна у моряков под названием Порт Голода — названием, говорящим само за себя.

Кубильо построил себе жилище на высоком берегу, на границе бесплодной песчаной пустыни: это была убогая хижина, которая плохо защищала от ветра, дувшего с моря и, точно бичом, исхлестывавшего безлюдный берег.

Кубильо питался ракушками, печеными или вареными, огонь он разводил первобытным способом. За водой для питья, солоноватой на вкус, надо было каждую неделю ходить к родникам, протекавшим далеко, в глубине острова, а хранил он ее в черепашьих щитах.

Ходил он почти нагишом. Волосы у него отросли и, точно плащом, покрывали ему спину; борода его доходила до пояса; ногти на ногах были длинные и кривые, и поэтому издали его можно было принять за короткопалого — так высоко поднимал он при ходьбе пятки.

Его фотография могла бы быть воспроизведена в качестве иллюстрации в дешевом издании классической книги о Робинзоне Крузо.

К довершению сходства с Робинзоном он был здесь один. Совершенно один. Один как бог.

Педро Кубильо был родом из Бока-де-Ягуачи — монтувийского края, слава о котором идет по всей округе и восходит ко временам колонизации. Однако слава эта была, к сожалению, совсем не добрая.

За последнее время речные пираты там, слава богу, повывелись, а прежде они нападали на суда, которые везли продукты из Бодегаса в Гуаякиль; в Бока-де-Ягуачи у этих пиратов были притоны и тайники. По всей вероятности, Педро Кубильо был сыном одного из этих страшных речных разбойников, и в жилах у него текла кровь злодея. Но точно это установить невозможно, потому что местные жители не очень-то интересуются своей генеалогией.