Чтение онлайн

— С кем же это она согрешила, а?

— Да, правда, с кем?

— Конечно, с солдатом. А то с кем же еще?

— С солдатом!

— Вот они, белые-то девушки, бесстыдницы!

— Да уж!

Какая-то злая старуха, как видно вдоволь хлебнувшая горя на своем веку, вкрадчивым тоном спросила:

— А не с самим ли папашей?

— Со стариком? С доном Хавьером?

— Все может быть.

— Нет!

— Нет.

— Нет…

Новая догадка:

— Ну тогда с братом…

— Это уж скорей.

— Этот молодой повеса способен на все.

— Но ведь дона Алехандро не было здесь, когда девчонка пузо нагуляла!

— Что ты сказала? Девчонка? Ха-ха-ха!

Никто не заступился за Флоренсию. Сушильщицы бессознательно старались хоть немного вознаградить себя пересудами о хозяевах, которые их эксплуатировали и на которых теперь свалилось несчастье.

Первое действие трагедии разыгралось полгода назад.

Однажды ночью в асьенду дона Хавьера Сегарры прискакал солдат регулярной армии. Его спасли конь и ночная тьма, иначе он попал бы в плен к повстанцам, одержавшим победу в сражении, которое развернулось в долине, неподалеку от асьенды.

Солдат был ранен. Ему нанесли удар ножом под левую ключицу. Но эта рана оказалась неопасной. Хуже было то, что пуля пробила ему левое бедро.

Дон Хавьер Сегарра предоставил ему убежище. Старик сочувствовал повстанцам, его родной сын Алехандро сражался в их рядах, и все же он не колеблясь оказал беглецу гостеприимство.

В молодости дон Хавьер был лекарем. Тогда у него еще не было благоустроенной асьенды. Но в конце концов на деньги, вырученные от продажи мазей и настоек, он приобрел «Эль Энканто». Уход за раненым он взял на себя.

Но его гостеприимство этим не ограничилось. В ту же ночь мимо асьенды проезжал отряд повстанцев, преследовавший обращенных в бегство солдат; повстанцами командовал Алехандро.

— У нас никто не прячется, отец? — осведомился он.

— Нет, сынок.

Алехандро заметил чужого коня.

— А чей это конь? спросил он.

— У меня, сынок, остановился один человек проездом из Манаби.

— А-а!

Поверил или не поверил? Во всяком случае, допытываться не стал.

— Ты не зайдешь в дом, Алехандро?

— Нет, отец. Мне и моим людям предстоит долгий путь в Пуэбло-Вьехо. Это трудный переход. Кланяйся Флоренсии.

И Алехандро уехал вместе со своим отрядом. Увел он с собой и коня «одного человека из Манаби».

Дон Хавьер вернулся к солдату. Делая ему перевязку, он сказал:

— Рана у тебя глубокая, приятель. Заживет через несколько месяцев, не раньше. А ты, дочка, поухаживай за ним, — обратился он к Флоренсии.

Флоренсия не спала всю ночь… И еще много ночей провела она у постели раненого. Она узнала, что зовут его Альфредо Гарсиа и что родом он из Гуаякиля.

Близится полночь. Большая, круглая, желтая луна ловко увертывается от темных туч, которые, кажется, вот-вот проглотят ее.

Над полем нависла гнетущая тишина, прорезаемая лишь криками ночных птиц. В галерее, у окна, сидит дон Хавьер. Около него, согнувшись, чтобы не виден был ее перетянутый живот, стоит Флоренсия; она воображает, что отец ни о чем не догадывается.

Дон Хавьер. Чего ты не ложишься, дочка?

Флоренсия. Я подожду Алехандро.

Дои Хавьер. Он что-то запаздывает. Он сказал, что только проводит Альфредо до межи и сейчас же назад.

Флоренсия. Да, да.

Дон Хавьер. Сколько прожил у нас Гарсиа?

Флоренсия. Полгода, отец.

Дон Хавьер. Порядочно… Порядочно… И ушел именно сегодня, когда вернулся Алехандро. Странно, правда? (Флоренсия молчит.) Это, наверно, потому, что они враги!.. А вот и Алехандро!.. Я слышу стук копыт.

Старик встает и смотрит в окно. Топот копыт стихает у ворот. Кто-то поднимается по лестнице. Дон Хавьер отходит от окна.

Дон Хавьер. Это он.

В галерею входит Алехандро; одежда на нем измята; он тяжело дышит. В правой руке у него зловеще сверкает при желтом свете луны окровавленный нож.

Дон Хавьер. В асьенде? Нет, нет! Только не в асьенде! Ведь здесь его убежище.

Алехандро. Нет, отец. Не в асьенде. Я проводил его до межи… Мы перешли межу… и тут…

Дон Xавьер. А, ну хорошо! Я думал, что здесь. У меня гора с плеч свалилась… А там, за межой…

Флоренсия. Ты убил его! О, ты убил его!

Дон Хавьер. Да, доченька. Ничего не поделаешь!

(Нежно гладит Флоренсию. Кладет ей руку на живот.) Снимай-ка пояс, дочка… Это может повредить…

Флоренсия. Так ты знаешь? Как же ты узнал?

Дон Хавьер…Это может повредить… моему внуку…

Внезапно старик гордо выпрямляется и кричит:

— Моему внуку!

Затем с наигранной веселостью он осыпает Флоренсию ласками. Флоренсия приникает к плечу отца и тихо плачет.

В кухне Рита поет старинную заунывную песню.

ассказ, который я предлагаю вниманию читателей и который сам автор рассматривал как поэму в прозе, написал незадолго до своей смерти мой кузен Клаудио. Согласно воле нашей тетушки Саграрии, рассказ поступил в мое распоряжение вместе с другими его бумагами, вместе с малайской удочкой, двадцатью романами Фелипе Триго [17] , подтяжками марки «Президент» и целым ворохом галстуков ярко-красного цвета. Мой кузен Клаудио очень любил яркие галстуки, носовые платки и носки. Еще он любил забористый ром и холодное пиво. Постоянно участвуя в ночных попойках, он пил «тигровое молоко»; [18] крепость этого «молока» была 21°. Клаудио умер лунной майской ночью, в восемнадцатилетием возрасте, в расцвете сил и в состоянии опьянения. Его застрелили в большом кабаре на улице Мачала три иностранных моряка с парохода «Санта Клара», стоявшего в то время на рейде. Моряки пришли в кабаре потанцевать и привели с собой сильно накрашенную блондинку.

Одна из слабостей моего кузена заключалась в том, что он считал себя красивым, как Марк Антоний, и обаятельным, как Дон-Жуан, и, увидев эту девицу, он немедленно пошел на нес в атаку.

В качество оружия Клаудио применил свою улыбку, по его мнению — неотразимую, и отвратительный английский язык, которому он учился в школе.

Моряки были так же пьяны, как и он, и, очевидно, их задело за живое, что мой кузен пристает к девке. Существует пред положение, что, Клаудио, говоривший по-английски с грехом пополам, допустил ошибку в произношении, вследствие чего то слово, которое он употребил, могло быть воспринято моряками как бранное.