Чтение онлайн

Во второй половине дня я занимался фехтованием с Яном ван Баерле и его другом Дирком ван Треслонгом, который платил мне за уроки по восемь стюверов. Я готов был учить его и бесплатно, но нарвался на дворянскую щепетильность, так несвойственную остальным голландцам. Как друг Яна, он согласился на скидку в два стювера. Отца юноши казнили вместе с двумя главарями восстания по приказу герцога Альбы. Старший брат отца Вильям де Блуа или на голландский манер Биллем ван Треслонг сейчас был заместителем командира морских гезов Вильяма ван дер Марка, барона Люме, о жестокости которого ходили невероятные слухи. Говорят, он сдирал с живых монахов кожу и отпускал их в монастырь замаливать грехи. Пока ни один не дошел.

Дирк был высоким, стройным и красивым юношей с густыми каштановыми волосами и голубыми глазами. В двадцать первом веке он, скорее всего, стал бы киноактерам и геем, что почти одно и то же. Он был католиком, но священников и особенно инквизиторов не переваривал, поэтому в шестнадцатом веке шансов обзавестись нетрадиционной сексуальной ориентацией у Дирка ван Треслонга было мало. Фехтовал он лучше Яна. При жизни отца его семья была богаче, с двенадцати лет Дирк занимался с учителями фехтования, судя по всему, не самыми плохими. Час я занимался с ним, час с Яном и еще час они сражались друг с другом, а я был судьей и указывал на ошибки.

Вечера я проводил с Моник и юношами у камина, попивая глинтвейн и рассказывая байки о подвигах своих предков, которые где только не повоевали. О своих подвигах помалкивал, чтобы не запутаться и не быть пойманным на лжи. Только сказал, что у меня есть опыт, как сухопутных, так и морских сражений.

Когда они уходили, Моник играла на верджинеле, перебравшимся вместе с ней в мой дом. Моя жена исполняла на нем простенькие мелодии, которые на этом инструменте звучали душевнее. Как-то я пробрынькал на верджинеле одним пальцем «Жили у бабуси два веселых гуся». Это первая мелодия, которую осилил в музыкальной школе и запомнил на всю оставшуюся жизнь. Об остальных хранил лишь запах нот. Именно нот, а не страниц, на которых они были напечатаны. Понимал, что так не может быть, но для меня ноты имели запах. Не пугающий, но вызывающий настороженность. Еще помню уроки сольфеджио, на которых меня заставляли петь, а я жутко стеснялся, хотя голос имею певческий. После ломки он превратился в тенор. Лучше бы он достался какому-нибудь российскому эстрадному певцу из двадцать первого века. На радость слушателям.

— Ты умеешь играть на верджинеле?! — удивилась Моник.

— И даже на той, что играет на верджинеле, — отшутился я.

В середине марта, когда растаял лед в каналах, я сходил на верфь. Мой иол зимовал на берегу рядом со стапелем, на котором Трентье Шуурман строил гукер для роттердамского купца. Корабел выделил двух рабочих, которые вместе с моим матросом Маартеном Гигенгаком до вечера законопатили его, а на следующий день, в четверг, просмолили и спустили на воду. Я оставил иол у причала верфи. В пятницу я в рейс не выхожу. В субботу не имело смысла, потому что пришел бы в Сэндвич в воскресенье утром, в выходной. Понедельник тоже тяжелый день, который потратим на погрузку сыра на иол. Денег на сыре, в сравнение с полупушками, зарабатывал мало, но с нетяжелым грузом иол почти не терял скорость и при этом лучше слушался руля. Так что первый рейс в этом году намечался на вторник.

На два дня, что возился с иолом, я отменил уроки фехтования. Вернувшись вечером домой, застал там одного Яна, что мне показалось странным. В последнее время юноша не расставался со своим другом. После замужества сестры у него появилось больше карманных денег, и друзья знали, как их потратить. Как только я занял место у камина на кресле-качалке, сплетенном из ивовых прутьев по моему заказу, и пару раз качнулся, поскрипев, как старый парусник, Моник сразу ушла на кухню проследить, как служанка Лотта приготовит нам глинтвейн, чего раньше никогда не делала.

— Когда ты собираешься в море выйти? — спросил Ян ван Баерле.

— На следующей неделе, во вторник, наверное. Если погода будет хорошая, — ответил я и, предполагая его просьбу, предупредил: — Тебя без разрешения матери в рейс не возьму.

— Я знаю и не собираюсь с тобой плыть! — искренне выпалил он. — Я хотел попросить у тебя пистолеты. Мы в субботу хотим пойти в лес, пострелять. Порох и пули будут наши.

— С Дирком пойдете? — задал я вопрос, на который и сам знал ответ, чтобы выиграть время, справиться с нежеланием давать им пистолеты.

Почему-то мне не хотелось это делать, но и жлобом быть не нравилось.

— И с ним тоже, — после запинки ответил Ян.

Я почувствовал, что что-то не так, и спросил:

— Вы что, поссорились?

— Нет, — ответил юноша и, поскольку не был мастером вранья, выложил: — Его схватила инквизиция позавчера. Он сказал… Ну, не важно, что. На него донес один подлец, которого мы считали своим другом, доверяли ему…

— Предать могут только друзья, — поделился я. — И где сейчас Дирк?

— В темнице монастыря доминиканцев, что возле Рыбного рынка, — ответил Ян ван Баерле.

Я часто проходил мимо этого монастыря, даже заглядывал внутрь, когда ворота были открыты. Типичная для средневековья планировка — прямоугольный двор окружен с трех сторон двухэтажными строениями из камня и дерева, а с четвертой — кирпичная, более новая, стена с воротами и дверью в них. Скриптория не было. Над центральным корпусом возвышалась деревянная колокольня высотой метров семь. Во время религиозных волнений монахам досталось больше всего. Их всех изгнали из города, а имущество монастырей разграбили. Теперь им отмщение и они воздают, усердно помогая инквизиции. Посчитали, что подставлять другую щеку — это не по-христиански.

— Матери Дирка сказали, что он во всем сознался и в субботу будет наказан на городской площади. Его сожгут, — сообщил Ян ван Баерле.

— И ты в это время будешь с друзьями стрелять из пистолетов в лесу?! — поинтересовался я насмешливо.

Юноша засопел смущенно. Врать дальше было бессмысленно, а говорить правду не имел, видимо, права.

— Сколько вас человек? — спросил я.

— Семеро, — после паузы и неохотно ответил он.

— Все твои ровесники? — продолжил я допрос.

— Двое старше немного, — ответил Ян ван Баерле.

— И вы всемером собираетесь перебить два десятка стражников, не считая инквизиторов и прочих доброжелателей?! — поинтересовался я иронично.

— Мы нападем из переулка, когда Дирка будут проводить мимо. Освободим его и убежим, — выложил Ян ван Баерле их план. — Нам пистолетов не хватает, чтобы стражников отпугнуть.

Роттердамские стражники такие же смелые, как их коллеги в других городах, так что план был вполне реален.

— Вас опознают, — предупредил я. — Придется исчезнуть из города.

— Мы лодку приготовили. Поплывем в… — он запнулся. — Нам есть, где укрыться.

Поскольку Моник до сих пор не вернулась из кухни, она знает о предстоящем мероприятии. Не удивлюсь, если и Рита в курсе. Меня то ли сочли не достойным местных разборок, то ли, что скорее, не пожелали втягивать, чтобы не лишиться кормильца. Я расспросил, где именно в монастыре держат Дирка. Оказалось, что в винном погребе, разделенном для этого кирпичной стеной на две неравные части. В большей хранят вино, которого теперь надо намного меньше в связи с резким уменьшением количества монахов, и пытают, а в меньшей содержат обвиненных или заподозренных в ереси.