Чтение онлайн

Через сутки с небольшим мы были в Сэндвиче. Там я дал юноше горсть даальдеров и стюверов — его долю из захваченной в монастыре добычи — и пожелал больше не попадаться в лапы инквизиции.

— Мне сказали, что твой дядя в Лондоне. Поезжай туда, найди его, — посоветовал я. — И запомни: ты не знаешь, кто тебя спас. Тебя ночью вместе с остальными беглецами погрузили в трюм рыбацкого буйса и выпустили из него только возле английского берега, на который отвезли на лодке, — сочинил ему легенду. — Твое молчание — залог моей жизни. У инквизиции много осведомителей. Они могут оказаться и среди людей, которым ты доверяешь.

— Я уже убедился в этом! — с горечью молвил Дирк ван Треслонг, после чего поклялся, что отблагодарит меня.

— Если у тебя будет возможность ударить меня безнаказанно, удержись, не сделай этого. Большей благодарности мне не надо, — пожелал я.

— Слишком малая плата за спасение моей жизни! — не согласился юноша.

— Ты даже не догадываешься, как это много и как трудно выполнить, — произнес я.

Я перестал набивать в трюм ткани поверх пушек. Незачем возиться с лишним грузом, от которого прибыли всего-ничего, а иол и так загружен по самое не балуй. Оставлял таможеннику деньги на пошлину за покупку тканей, семь шиллингов, — и все были довольны. В Антверпене меня вспомнили и сразу отсчитали по двести двадцать монет за каждую из трех привезенных двенадцатифунтовых полупушек. Их мигом выгрузили и отвезли на склад гарнизона. Наверное, пойдут на вооружение нового корабля. Главный интендант Диего де Сарате подтвердил наши прошлогодние договоренности. Еще четыре и три четверти дюжин пушек — и пожизненная рента моя.

— Можешь и дальше возить. Будем все покупать. У нашего короля большая армия, требуется много пушек, — сказал Диего де Сарате. — Заработаешь еще одну ренту.

— К тому времени я построю большой корабль и начну возить более мощные пушки, — поделился я планами.

— За них и платить будем больше. — пообещал главный интендант.

Мы расстались удовлетворенные друг другом.

Когда я вернулся домой, Ян ван Баерле сразу пришел в гости и сообщил смущенно:

— Твои пистолеты не пригодились.

— Что, передумали нападать? — прикинулся я несведущим.

— Не передумали, но ночью Биллем ван Треслонг, дядя Дирка, напал со своими людьми на монастырь, перебил монахов и освободил всех заключенных, — с гордостью, словно проделал это сам, заявил Ян ван Баерле.

— Не думаю, что это был дядя Дирка, — возразил я. — Когда мы пришли в Сэндвич, Вильям де Блуа находился в Лондоне. Его видели там в пятницу днем. От Лондона до Роттердама больше суток хода на быстром судне и при условии, что на Темзе попадут в отлив, а здесь в прилив.

— Значит, не он сам, а его люди, — не стал спорить шурин. — Всё равно они — герои!

Я тоже не стал оспаривать последнее утверждение.

— Инквизиторы испугались, перебрались в казарму гарнизона и перестали хватать благородных! — заявил Ян вам Баерле с таким видом, будто это была его заслуга.

Этот милый юноша искренне верил, что люди делятся на три сорта: высший, в котором течет королевская кровь, средний — с дворянской и низший — с плебейской.

Его мать Маргарита ван Баерле оказалась более прозорливой. Когда ее сын волочился за девицами, она у себя дома бурно и очень эмоционально, как обычно после разлуки, позанималась со мной любовью. Потом лежала боком ко мне и поглощала меня затуманенным взглядом. Казалось, что на меня смотрят еще и ее соски, все еще набухшие, твердые. Мне всегда хотелось узнать, о чем она думает в это время? Дважды спрашивал, но вразумительный ответ не получил. Подозреваю, что ни о чем. Наверное, гоняет по кругу эмоции, которыми только что подзарядилась, пока они не затрутся, не потеряют сладкий вкус.

— Это ты спас Дирка? — спросила она вдруг.

Мы с ней даже не разговаривали на эту тему, некогда было.

— Это имеет какое-то значение? — ушел я вопросом от ответа.

— Для меня имеет, — ответила она. — Теперь я не так сильно боюсь за сына. Ты и его спасешь.

— Если успею, — сказал я. — Пора бы ему чем-нибудь заняться, а то от безделья в беду попадет.

— Он хочет перебраться в Везель, вступить в армию Вильгельма, князя Оранского, — сообщила она.

У князя прозвище Молчун. Из рассказов о нем я сделал вывод, что говорит Вильгельм Оранский мало потому, что с трудом принимает решение открыть рот, как и любое другое решение.

— Нечего ему там делать. Судя по тому, как легко их бьют испанцы, там собрался всякий сброд, руководят которым бездарные командиры, — поделился я мнением.

— Я тоже против, но меня он не слушает, — пожаловалась Рита. — Скажи ты ему. Ты для него авторитет в таких вопросах.

— Хорошо, — пообещал я. — Но он что-нибудь другое придумает. Может, пусть со мной поплавает? Сделаю из него капитана.

Маргарита ван Баерле не умеет плавать, жутко боится воды и уверена, что ее сын обязательно утонет, как только окажется на глубоком месте. Это при том, что плавает он неплохо, как и большинство голландцев. В теплое время года местная ребятня проводит в каналах, реках, озерах почти весь день.

— Ладно, возьми его в следующий рейс, — решается она. — Когда он с тобой, мне спокойнее будет.

Ян, конечно, обрадовался. За всю вою жизнь он всего лишь раз бывал за пределами Роттердама, ездил с отцом в имение матери. Рассказ об этом путешествии я слышал от него несколько раз. Теперь у него появилась возможность побывать в другой стране, а потом в Антверпене — самом богатом городе Северной Европы. Многие друзья Яна ван Баерле, в том числе Дирк ван Треслонг, бывали в Антверпене и рассказывали много интересного. Действительно, Роттердам пока сильно отстает, кажется большой деревней, которая, правда, стремительно разрастается. Вокруг Роттердама много болот. Добраться до него по суше — большая проблема. Это избавляет город от частых визитов крупных воинских подразделений, что служит залогом более спокойной жизни. Даже приход мирной армии — пока что бедствие для населения. Солдат размещают на постой в домах горожан и частенько еще и кормить заставляют. В придачу солдаты — народ грубый, склонный к пьянкам, дебошам и насилию, а за всеми и при желании не уследишь. Обычно наказывают только за убийство, тяжелое увечье и крупную кражу. Изнасилование считается мелким хулиганством, если жертва не из благородных. Зато пойманных преступников карают жестоко — вешают быстро, высоко и коротко.

Рейс этот пошел наперекосяк с погрузки в Сэндвиче. Вторая пушка оборвалась со стрелы и упала в трюм с высоты метра три. Днище не проломила, но доски обшивки разошлись. Иол шел тяжело. Воду приходилось откачивать каждую вахту. Поскольку нас теперь было трое, на руле стояли по два часа через четыре. Ян вам Баерле делал уже шестой рейс, так что навыками рулевого овладел и поднимать паруса научился. Я потихоньку обучаю его на вахтенного помощника, хотя шурин упрямо твердит, что на флоте он временно, что заработает денег, купит коня и ускачет в Везель, под знамя доблестного Вильгельма, князя Оранского, который пока что разит врага только памфлетами. Я не мешаю юноше мечтать. В юности без мечты, как в старости без денег.

Дул южный ветер силой баллов пять. Мы шли курсом галфвинд правого галса, когда Ян позвал меня наверх. Впереди справа, со стороны Грейт-Ярмута, шел корабль, трехмачтовый ублюдок непонятного типа: на фок-мачте был один прямой парус, на грот-мачте косой, трисель, и марсель, а на бизань мачте — латинский. Видимо, это смесь каравеллы с баркетиной. Резво шел, тем более, что ветер ему был попутный. Флаг пока не было видно, но, судя по большому красному кресту, нашитому или нарисованному на желтовато-белом фоке, англичанин, а поскольку идет в балласте, скорее всего, вояка. Пиратство в Англии карается сурово, если жертва — английское судно, а по отношению к другим флагам возможны варианты. Как только увидят, что в трюме английские пушки, запрещенные к вывозу из королевства, капитан с чистой совестью повесит нас, а иол и пушки конфискует.

Я принес из каюты бронзовый пеленгатор, изготовленный по моему чертежу, установил его на магнитный компас и показал Яну, как брать пеленг. Объяснил, что если пеленг не меняется, то, при сохранении курса и скорости, корабли сблизятся вплотную, то есть, столкнутся, а если меняется нам в корму, то другой корабль пройдет у нас по корме, а если в нос, то по носу. Этому мы подрежем нос. Судя по тому, что пеленг менялся медленно, на малой дистанции. Я решил увеличить ее, но заметил, что корабль меняет курс. У капитана, видимо, были проблемы с абстрактным мышлением или малый опыт, потому что повернул влево, надеясь побыстрее сблизиться с нами. Я не стал менять курс. По моим прикидкам получалось, что теперь разминемся на дистанции полтора-два кабельтова.