Морские истребители
Шрифт:
И хоть хотелось скорее остаться вдвоем с мамой, не мог я в меру сил своих и компетенции не поговорить с этими женщинами. Чувствовал себя здесь, на площади, полномочным представителем Красной Армии: «Не волнуйтесь, недолго вам уже без мужей и сыновей жить. Добиваем врага. Сына вашего, Петра, не встречал. Но если он на флоте, то должен быть славный моряк. Иных на флоте не держат». В окружении плачущих и незнакомых мае женщин я особо остро ощутил, какими прочными и неразрывными узами связаны советские люди с теми, кто ведет смертный бой на фронтах.
Наконец, с трудом выбравшись из толпы, мы остались с мамой одни. Голод в ленинградской блокаде, лишения и заботы, постоянная тревога за сыновей и мужа сделали маму неузнаваемой, она превратилась в маленькую, худенькую старушку, несмотря на то, что ей было всего сорок шесть лет. Она никак не могла поверить своим глазам, держала меня за руку и сквозь слезы повторяла:
– Неужели это ты, Володя, сыночек! Живой и здоровый! Как же ты приехал с фронта-то?
Шли до деревни пешком и не могли наговориться. Чувствовалось, что мама никак не могла смириться с гибелью папы, в ее словах сквозила надежда: «А может, живой, и объявится?»
Когда зашла речь о брате Алексее и я рассказал, что мы с ним рядом воевали, мама удивилась:
– Так и не встретились? Слетал бы к нему на самолете…
Деревня Витенево, в которой я родился и где проходили мои детские годы, уютно расположилась на высоком берегу небольшой речушки - Кашинки, которая за деревней делала крутой изгиб и далее, петляя и извиваясь, несла свои воды в Волгу. В деревне было всего тридцать домов, в которых издавна жили семьи нескольких фамилий, дальних и близких родственников: Шиловы, Зубаревы, Веденеевы, Вороновы, Николаевы.
За годы войны все здоровые мужчины ушли на фронт, многие погибли в боях. В деревне оставались только женщины, дети да старики, на их плечи и легла вся тяжесть крестьянского труда. Они работали день и ночь в поле, не щадя себя и не жалуясь на лишения и нехватку самого необходимого из питания и одежды. В нескольких домах были сделаны ручные жернова и вся деревня молола рожь, чтобы один раз в неделю испечь хлеб наполовину с картошкой. Трудно было и с одеждой, донашивали старенькое или кое-что из военного обмундирования, оставленного родственниками при побывках после ранения. Кое-где вынуждены были вспомнить и о лаптях.
Рано повзрослевшие подростки двенадцати-четырнадцати лет выполняли мужскую, самую тяжелую работу: пахали, сеяли, убирали хлеб, управлялись с лошадьми - единственными помощниками в тяжелом крестьянском труде. Все, что собиралось на полях и заготавливалось на фермах, шло на нужды фронта, для воинов. Сами колхозники перебивались за счет огорода и подсобного хозяйства.
Тяжело было на фронте. Но здесь, в тылу, было не менее тяжко. И практически вся тяжесть была на плечах женщин. Хочется до земли поклониться русской женщине, трудовой подвиг которой встал вровень с боевым мужским подвигом.
В соседней деревне Игнатове мне довелось встретиться с председателем колхоза Татьяной Михайловной Балакиревой, младшей сестрой моей мамы. Малограмотная, оставшись с двумя малолетними детьми, она с помощью своих подруг-солдаток и односельчан вела колхозные дела, пользовалась доверием и уважением в деревне и в районе.
Ее любили за доброту и отзывчивость, люди шли к ней со всеми своими бедами и радостями и всегда находили поддержку и участие. Когда я видел ее на работе в поле или в минуты веселья, всегда приходили на память некрасовские стихи, настолько своей внешностью, повадками и делами она походила, как мне казалось, на ту русскую женщину, о которой так ярко и неповторимо написал великий русский поэт: «…коня на скаку остановит, горящую избу войдет…»
Глубокий след в памяти оставили встречи с дедом Михаилом, сельским кузнецом, которому в то время было уже под семьдесят. Небольшого роста, сухонький, но сильный и подвижный, он был незаменимым мастером и помощником в крестьянских делах. Работал он в маленькой прокопченной кузнице, расположенной на окраине соседней деревни, и выполнял массу остро необходимых дел: подковывал лошадей, ремонтировал телеги и сани, плуги и бороны, ковал ухваты и запоры. Славился дед Михаил своим мастерством на всю округу. Для нас, мальчишек, в детскую пору он казался чародеем и волшебником. Посещая кузницу, мы не могли оторвать глаз от рук деда, когда он на пару с молотобойцем начинал орудовать па наковальне.
При первом посещении кузницы во время отпуска дед долго смотрел на меня, не узнавая, потом не спеша вытер руки о фартук и подошел ближе.
– Неужто это ты, Володюшка? Вот какой здоровый вымахал, - сказал он, обнимая меня.
– Давай, покажи, на что способен фронтовик.
Разогретый металл не мог ждать, и я взялся за тяжелый молот. За несколько минут работы у меня по спине и по лицу покатились струйки пота. А дед, орудуя молотком, крутил другой рукой полоску железа и приговаривал:
– Еще раз. Еще разок. Молодец. Неплохой бы из тебя получился молотобоец.
Позже мы сели на скамейку около кузницы и разговорились. И опять о войне. Обоих стариков, деда Михаила и его подручного Евсея, не меньше других интересовали вопросы: «Скоро ли она кончится? Когда же наши добьют германца?»
Оба они повидали войну в годы первой империалистической на германском фронте. А дед Евсей так и остался хромым после ранения. Долго вспоминали родных и знакомых, тех, кто сложил голову на фронте, и тех, кто еще воюет и иногда дает о себе знать заветными короткими письмами, маленькими треугольниками.
– Да, мало мужиков осталось в деревнях! Стар да мал! Только бабы и управляются со всеми колхозными делами, - рассказывал дед Михаил.
– Почитай, ни один дом не обошла беда. А все одно, никогда не одолеть германцу-фашисту русских, кишка тонка, не знает он силы нашей и характера. Вот потолкуй с Иваном Шишкиным, моим зятем. Он недавно пришел домой после третьего ранения. В пехоте-матушке с начала войны. Награды имеет солдатские, две медали «За отвагу» - это не ниже Георгия в старое время, да еще и орден Красной Звезды. Он тебе расскажет немало историй.
Действительно, интересным собеседником и удивительным человеком оказался Иван, когда я провел несколько дней у него в гостях, в городе Калязине. Черноволосый, с открытым, привлекательным лицом, живой и общительный, он постоянно был в движении. После первого же знакомства у меня сложилось впечатление: именно таким на фронте был Василий Теркин.
Многое Ивану Шишкину - рядовому русскому солдату пришлось повидать и испытать на фронте в первые годы войны. Но в любой обстановке он никогда не терялся, заражал своих товарищей верой в наше правое дело, жизнерадостностью и энергией. О таких говорили на фронте: «Душа-парень!» Был впереди, когда поднимались в атаку, всегда был там, где труднее и опаснее, не прятался за спину товарища, а наоборот, сам прикрывал его. Трижды был ранен, но возвращался на фронт. Правда, в последний раз, когда он ворвался первым в освобожденную деревню, автоматная очередь прошила Ивана почти в упор. Из четырех пуль, застрявших в разных местах тела, врачи извлекли три, а одну, которая оказалась около сердца, оставили из опасения непоправимого исхода. Вот с кусочком свинца в груди, у сердца, и возвратился Иван Шишкин домой на третьем году войны.