Чтение онлайн

Были во время Великой Отечественной те, кто жил в оккупации, а были полицаи. И давили последних, как клопов, потому что предавший свой род - жить не должен. Нечего такой генетикой землю загрязнять! Тарла как раз и относилась по классификации Алаис к полицаям.

Она служила за теплое местечко радостно, истово и искренне. Просто из ненависти к Карнавонам.

Удалось прыгнуть к хозяину в постель?

Замечательно!

Приказали следить за Алаис и доносить - с радостным визгом побежим, виляя хвостиком.

Вот и... довилялась.

Тело обнаружили в спальне герцогини, а кто уж там был? Неясно.

Пока по столице ползли сплетни о том, что Таламир убил последнюю из рода Карнавон. И теперь надо ждать ураганов, смерчей, неурожая... Кто распространял слухи - было неясно, но завистников у мужчины наверняка хватало.

Алаис этому была только рада.

Чем хуже Таламиру, тем лучше ей. Попади он в опалу, женщина бы вообще от радости до потолка прыгала. Особенно если его в наказание в Карнавон отошлют! А если и прибили бы по дороге - радости Алаис вообще предела бы не было.

Но не стоит мечтать о невозможном. Начнем с простого.

Заработать немного денег и найти корабль, который отвезет Алаис на остров Маритани.

***

Мечта Алаис сбылась на пятый день.

Маританцев она узнала сразу. Нельзя сказать, что вошедшие в трактир мужчины были похожи между собой. Один - высокий и светловолосый, второй - низенький и полноватый, третий - типичный боцман, как она их себе представляла, четвертый скорее всего юнга. Но...

Все четверо были одеты в простые белые рубахи и черные широкие штаны, на каждом был широкий синий пояс с подвешенным к нему коротким кривым кинжалом. Но главное...

Главное Алаис поняла, пробегая взглядом по лицам мужчин.

У них у всех были одинаковые глаза. Разных оттенков синего, но в то же время... как море.

Оно ведь всегда одно и везде - разное. Оттенок моря на мелководье и в глубине,, пронизанный солнццем и отягощенный нависшими тучами, цвет течения и прибоя, окраска подводных камней и песчаного дня...

Это все море.

Одно одно, оно ласково окутывает плечи мира синим шелком, но какое же оно разное...

У юнги глаза были бледно-голубые, у боцмана иссиня-сизые, но море плескалось и пело в них совершенно одинаково. И полетела, сверкая в воздухе, золотая монетка.

– Говорят, тут певец хороший появился? А спой нам о море, мальчик?

Говорил только полноватый, остальные молчали. Алаис подумала минуту, и пальцы уверенно легли на струны.

– Прощайте, скалистые горы...

Песня на стихи Букина пришлась ко двору. Только 'Рыбачий' Алаис поменяла на 'наш остров'. За этой песней последовала вторая - уже Юрия Антонова.

– Море, море - мир бездонный...

И видя, что мужчины задумались о чем-то своем, ударила по струнам в любимой, залихватской, почти народной...

– Шаланды, полные кефали...

Песни пришлось повторять еще по нескольку раз. И любимую 'про пиво'. И про любовь, и...

Когда у Алаис уже руки устали играть, она устало отставила гаролу в угол и припала к кружке с горячим молоком, заботливо принесенной хозяином. В трактире опять оживились, заговорили, спеша урвать момент. Потом-то говорить не захочется, только слушать. А маританцы, все это время внимательно слушавшие песни, переглянулись, и светловолосый махнул руукой, подзывая Алаис.

– Присядь с нами, певец?

Алаис подумала и согласилась. Уселась за стол, осушила одним глотком остаток молока, улыбнулась.

– Отработал я вашу монету, господа?

– С лихвой отработал, - усмехнулся светловолосый.
– Хорошие у тебя песни.

– Не мои. Батины.

– А он...

– Нет его.

И Алаис не лгала. Многих из авторов уже давно нет в живых. А песни остались, они живут, проходят сквозь века, они сами, как море.

– У него ты остался.

Алаис пожала плечами.

– Я остался. А у меня никого не осталось.

– А песни?
– вступил юнга.

Алаис пожала плечами еще раз.

– Это не они у меня, а я у них.

Светловолосый хлопнул ее по плечу.

– Понимаешь... меня Карн зовут. Карн Роал.

– Дорт Ларин, - представился 'боцман'.

– Шен Реваль, - толстяк.

– Тин Тавель, - юнга.

– Алекс Тан, - без зазрения совести представилась Алаис. А что? Легко запомнить, и отозваться несложно. Хоть на Алекса, хоть на Тана. То есть - Таню.

– А батя твой?

– Наполеон Бонапарт, - Алаис озорно улыбнулась.
– Думаю, род он сам себе выбрал, так-то попроще прозывался. Но нам, певцам, без красивого имени нельзя.

– А что ж ты Наполеоном не прозвался?
– мужчины не насмешничали, просто поддерживали разговор. Алаис развела руками.

– Рано мне еще. Я пока м аленький, глупенький...

– Зато поешь хорошо...

– Говорят, на Маритани тоже песни красивые?

– Совсем другие, - ответил после нескольких секунд размышления Реваль.
– Мы поем о том, что было. О героях, о богах, о королях...

Алаис бы еще покрутила разговор и так и этак, но народ начинал нервничать, господин Агилар уже сделал ей предупреждающий знак, мол, пора закругляться, и девушка решилась.

– Вы часом, не на Маритани идете?

– Туда. А что?
– нахмурился Карн.

– А место для пассажира не найдется ли?

– Мы обычно не берем чужих на корабли, - отозвался Реваль.
– Корабль, это ведь не просто сбитые вместе куски дерева. Это душа, сердце, это часть тебя, или ты - часть его.

– Я это понимаю. И не просил бы, если нашел другой выход.

– Нет.

И так Карн это сказал, что стало ясно - обсуждению не подлежит.

Господин Агилар подал второй знак, и Алаис встала.

– Я настаивать не буду, если что - проезд и оплачу, и отработаю, лишним не стану. Сами не возьмете, так хоть корабль подскажите? Чтобы я в рабстве не оказался, или где похуже?

И отправилась обратно.

Привычно уселась на углу стойки, взяла в руки гаролу, пробежала по струнам ... и вдруг кольнуло что-то такое в сердце. Пусть ей ничего не обещали, пусть она почти ни на что не рассчитывала, но обида - чувство иррациональное.