Чтение онлайн

Начальства набилось столько, что казалось — вот-вот начнут вешать друг на друга номерки, как в гардеробе, чтобы не перепутать. Сам Алафузов — как всегда, сдержанный и холодный, рядом с ним водный замполит, сияющий и розоволицый, но с вымученно серьёзной миной. Чуть в стороне стоял местный особист в полувоенном френче и с неизменной папкой под мышкой. Присутствовал Лёхин непосредственный начальник, командир морской группы Николай Остряков. А в углу, развалившись в кресле как у себя дома, расположился прилетевший из Мадрида Наум Белкин — представитель НКВД, известный среди советских товарищей тем, что умудрялся одновременно вызывать доверие, страх и спазмы. Лёха хорошо помнил свою прошлую беседу и старался не попадаться под его прищур.

На вопрос Алафузова доложить по существу, Лёха изложил события коротко и без украшений, по возможности опуская всё, что могло вызвать ненужные с его точки зрения вопросы — вроде не запланированного визита в Париж, точного маршрута полёта или происхождения неучтённых франков. Особенно живо присутствующие отреагировали на пересказ драки Васюка с испанцем — тот момент, когда противник, так сказать, отправился в самостоятельный свободный полёт без сопровождения.

По требованию замполита Лёхе пришлось несколько раз повторить эпизод, что он и сделал — всё тем же сухим, предельно казённым языком:

— Младший лейтенант Васюк, самоотверженно действуя в условиях непосредственной угрозы жизни экипажу, совершил принудительное удаление противника за борт воздушного судна без применения парашютного снаряжения, — отрапортовал он с совершенно каменным лицом.

Замполит сгибался от смеха, вытирая глаза платком. Особист сдавленно хрипел в кулак. Алафузов сдерживался, но уголки губ едва заметно подрагивали. Белкин, улыбаясь, записывал что-то в блокнот.

— «Принудительное удаление противника за борт», — всхлипывал замполит, — «Хай жыве Афрыка!» Хренов! Настоящий моряк! Да с такими формулировками тебе на юридический Московского университета нужно!

Лёха слегка позволил себе улыбнуться:

— Меня из того университета и выгнали, сказали надо срочно идти в лётчики.

Неожиданно Алафузов поднялся и, приняв серьёзный тон, скомандовал:

— Старший лейтенант Хренов! Смирно! Сдать оружие!

По комнате прокатилась короткая волна напряжения. Лёха, смотрел прямо вперёд и изображая образцово-показательное равнодушие. Он, одними глазами обвел комнату.

Затем не торопясь достал из кобуры свой потёртый «Браунинг», с которым прошел, пролетел всю Испанию, и, повернув его рукояткой вперёд, передал замполиту. Тот взял с лёгкой улыбкой и вышел, ни слова не сказав.

Повисла короткая пауза. Белкин вкрадчиво заметил:

— Смотри-ка, Хренов… А ведь ты теперь, выходит, буржуй. Личным самолётом владеешь…

Фраза прозвучала как шутка, но в ней был такой гниловатый подтекст — и вопрос, и намёк, и тонкая проверка на реакцию.

Лёха, как ни в чём не бывало, ответил без единого сомнения на лице:

— Вот разрешите с вами не согласиться, товарищ Наум Маркович! Указанное личное воздушное судно сразу по прилёту было передано мною в дар морской авиации Черноморского флота Советского Союза. Под расписку заметьте! А уж испанцем она сама потом этот борт загнало!

Начальство снова захохотало. Даже особист крякнул, а Белкин впервые за вечер искренне усмехнулся.

И в этот момент вернулся замполит. В руках у него был Лёхин пистолет. Он подошёл к Алафузову и сдержанно кивнул. Алафузов взял оружие, повернулся к Лёхе и скомандовал:

— Смирно!

Лёха замер, глядя рассеянным взглядом сквозь начальника.

— За проявленный отвагу и храбрость при выполнении заданий партии и правительства, а также за стойкость, инициативу и преданность делу коммунизма — наградить старшего лейтенанта Хренов личным оружием!

Он протянул пистолет, и в голосе его уже не было ни холода, ни строгости. Только уважение и, может быть, даже самая малая доля личной симпатии.

Лёха принял оружие, как полагается — двумя руками. Это был его же «Браунинг», тот самый, с маркировкой «ОКЖ 2710» на левой стороне рамки, чуть позади спусковой скобы, перед щечкой рукоятки, из Отдельного корпуса жандармов ещё императорской России… Но теперь к его деревянной рукоятке была аккуратно приклёпана латунная табличка. Надпись на ней была короткой, но внушительной:

«За отвагу. От НКО СССР. Маршал Ворошилов».

Лёха, впервые за всё время, улыбнулся открыто, широко, по-человечески.

Где-то в глубине сознания, среди звона смеха и торжественности, промелькнул анекдот из будущего, про приватизацию, толи при Горбачёве, толи уже при Ельцине… Странная, но очень уместная мысль:

— Вот, Шарик, видишь свою будку? — Да… — Вот теперь она твоя.

Сентябрь 1937 года. Кабинет военно-морского советника Алафузова, порт Картахены.

Обычно спокойный, как северный лёд в декабре, а временами и вовсе флегматичный капитан-лейтенант Елисеев, советник командующего флотилией эсминцев республиканского флота, влетел в кабинет к Алафузову с такой скоростью и напором, будто ему подожгли штаны с обоих сторон. В коридоре за его спиной кто-то громко ойкнул, но Иван Дмитриевич уже с ходу захлопнул дверь, хорошенько приложив её об косяк. От чего портрет Карла Маркса в рамке неодобрительно покачал знатной бородой и чуть съехал на бок.

Хозяин кабинета, капитан первого ранга Владимир Антонович Алафузов и по совместительству главный военно-морской советник в Испании — человек, скорее внешне напоминавший старшего библиотекаря или бухгалтера — сидел, уткнувшись в бумаги, и, казалось, не заметил вторжения. Только ручка у него в пальцах замерла.

— Владимир Антонович! Где их только понабрали, этих погонщиков строевых лошадей?!

— В вашем голосе прямо слышится насилие в извращенной форме над полковыми лошадьми, Иван Дмитриевич? — удивленно приподнял бровь Алафузов, откладывая ручку. — Ты, кажется, даже не дожидаясь обеда уже на крик перешёл?

— Да какие обеды, хрен с ними! Гиганты мысли, политруки наши! Точнее наш то из кавалерии, а тут вторая родственная душа прибыла — знаешь же его, авиационный пехотинец, из Лос-Альказареса. Так вот. Сидят прямо на пирсе!

— И БРОСАЮТ КИРПИЧИ В ВОДУ!

— Кирпичи? — удивился Алафузов, слегка оживившись, будто речь пошла о культурном досуге.

— Да, кирпичи, Владимир Антонович! Красные! Пролетарские! И где только такую кучу набрали! Один держит, а второй по часам что-то отсчитывает! И говорит мне: «Вот смотри, Иван — кирпич квадратный, а круги от него по воде — круглые!» И с таким философским видом бросают его в бухту!