Чтение онлайн

А ещё, привыкая к повадкам зверя и крутя пилотаж, Лёха перетянул на себя ручку и сумел ввалиться в самый что ни есть настоящий штопор. Хорошо, высоты было с избытком, и, благодарно вспомнив полёты на И-5 в Каче, Лёха, потея и молясь, вывел самолёт в горизонтальный полёт.

— Ишак, — отдышавшись, подумал Лёха. — Самый натуральный ишак. Идёт — но только туда, куда сам захочет.

А вот и ещё один сюрприз — выпуск шасси.

Васюк, стесняясь, попросил немного денег. Получив пару купюр, он шустро исчез внутри цехов и вернулся, сияя как начищенный самовар. Он оглянулся по сторонам, достал из-за пояса обычные пассатижи и торжественно вложил их в руку офигевающего командира.

— Во! А то ж сорак чатыры абаротаў! — с гордой улыбкой предупредил он, видя вопросительный взгляд нашего героя. — Ручкой крутышь же! Як случайна не у той бок крутанеш — тросики закусит и шасси заклинит. А так — перакусиш, шасси сами вываляцца, крутанеш пару бочак управа–улева, покуль на замки не стануть — и садись!

Лёха держал в руках инструмент и не знал — то ли смеяться, то ли плакать. Приходилось свыкаться. Авиационные пассатижи…

Васюк же был абсолютно счастлив. Он, по всей видимости, разговаривал со своим аппаратом, поглаживая обшивку, будто тот был живым.

— Добры самалёт, мощный, — сказал он Лёхе после полёта, когда тот снял шлемофон и вытер лицо от пота.

Лёха усмехнулся и махнул рукой. Пусть Васюк наслаждается. А сам он… он привыкнет. Авиация, она ведь как женщина. Сначала — недоверие. Потом — осторожный интерес. А там, глядишь, и любовь. Или, по крайней мере, уважение.

— Значит так, выдающийся представитель «беларускай нацыянальнасти»! — после этих слов Васюк растянул улыбку от уха до уха, что в сочетании с носом-картошкой и оттопыренными ушами создало непередаваемый колорит вновь провозглашённого гуру от полётов на «ишаке».

— Давай, расказывай, як ты летаешь на этой цырковой кабыле! — в тон Васюку сказал покоритель ишака.

* * *

А дальше в жизни Лёхи случился нормальный флотско-авиационный бардак.

Республиканский флот, вместе с Лёхиным начальством, ушёл встречать транспорты из СССР к побережью Алжира. С морской группой согласовали время и маршруты полётов на прикрытие конвоя и даже первый утренний полет Острякова прошел как по маслу. Он честно слетал до алжирского берега и вдоль него, увидел несколько каботажников, но… пару республиканских крейсеров — «Либертад» и «Мендес Нуньес» — и дивизион эсминцев в согласованном месте не увидел… А рации пока на самолете не было.

Сентябрь 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес, пригород Картахены.

— Авиация — это про интуицию! Без хорошо развитой интуиции в лётном составе делать нечего! — буквально минут пятнадцать назад, с набитым ртом, Лёха просвещал техников, не забывая активно наворачивать ложкой из блюда с паэльей.

Говорят, хороший нос за три дня удар чует. Надо честно признать, что нос главного героя вел себя абсолютно спокойно. Зато у Лёхи зачесался тыл, под названием задница, и к удивлению ровно три дня назад!…

И вот сейчас, прекрасно перекусив и находясь в полной гармонии с окружающим миром, наш герой шёл, шлёпая берцами по вытоптанной полосе Картахенского аэродрома. Одетый в заляпанный красной, коричневой и немного зеленой краской старый комбинезон, Лёха легкомысленно помахивал выпрошенным в ТЭЧ ведерком с красной краской…

Впереди, метрах в ста пятидесяти, стоял его «ишак» — чуть поблескивая стёклами кабины на жарком солнце, с заклеенными кусочками перкаля пулемётами в крыле и республиканскими полосами на хвостовом оперении. В голове нашего героя сияли и переливались надписи, одна заманчивее другой, требуя срочно нанести их на новый самолёт.

Он уже стал ему почти родным. «Дрессированный ишак», — как смеялся наш герой.

Несколько дней назад Лёха с грустью сказал «пока» своему личному пассажирскому «Энвою». В результате мутноватой схемы флот передал его испанским лётчикам, которым предстояло перегнать машину в Валенсию.

— Эх, — расстроенно тогда думал Лёха, — превратят такой геройский самолёт в очередную «жоповозку».

Он подошёл ближе, обвёл взглядом фюзеляж «ишака», выискивая лучшее место, поставил ведёрко на край крыла, погладил его по обшивке…

И тут над лётным полем раздался:

«ГГАВ»!

Громкий, оглушительный «Хрр-ГАВ»! Не простой «ГАВ», а раскатистый, с подвывом и хрипотцой. Воздух словно содрогнулся от этого лая. Через мгновение последовал скрежет, переходящий в ультразвуковой свист, потом будто кто-то присел на микрофон. Затем присевший явно не сдержал ветры в тыловом отверстии — над полем рванул пер***ящий бас, и только потом в динамике, установленном над крышей командного пункта, послышался искажённый голос дежурного:

— АтэнсьЁН! Я… МИСМО! ПИСТА! РРАссПИИИзззДО! ХАН-ГА-А-А! ПШШШХ! ПЬЕЕЕ-ддд-РАС… ЭнННаЗона!!! авиОООНЭЭС!

(Автор затрудняется дать точный перевод вылетевшего из динамика, что-то вроде:

— !Atencion! !Ya mismo a pista! Rrrraspado en hangar… !Psshhh! !Piedras en la zona! ! Aviones !

— Внимание! Немедленно на взлётку! Содрано… в ангаре… Пшшш! Камни в зоне! Самолёты!)

— Сука бл***ть! — ответил репродуктору Лёха, чуть не плача, стараясь руками стереть с комбеза красно-кровавые полосы от опрокинувшегося на него ведёрка…

Бросив это безнадёжное дело, Лёха прикрыл глаза от солнца кровавой ладонью, размазывая красную краску и по лбу тоже. Он уставился на крышу командного пункта, откуда нападала звуковая волна. Там гордо высился новенький, здоровенный раструб громкоговорителя — похожий на старинный граммофон гигантских размеров.

А на самом командном пункте в этот момент во всю кипела жизнь…

В Лос-Альказарес наконец-то приперли и установили здоровенную американскую дуру. Она была куплена ещё до войны для центрального аэродрома в Мадриде, потом её пытались пристроить в правительственную Валенсии, но, как шутили местные остряки, высокое начальство, заслышав свист, хрип и вопли, падало, закрывало голову руками, а иногда и меняло штаны. И вот эту систему громкой связи производства американской компании Magnavox сбагрили в Картахену. И теперь пытались приучить дежурных и, главное, лётный и наземный персонал аэродрома правильно реагировать на это заокеанское чудо.

— Да ни хрена не работает эта чёртова балалайка гринго проклятых! — обиженно возмущался дежурный, молодой интербригадовец из Аргентины, приехавший воевать за республику. — Как я вам дежурный экипаж вызову!

— Ну-ка подвинься, Мануэль, учись, пока батька жив! — вальяжно произнёс прибывший накануне на аэродром Проскуров, оттесняя местного дежурного от здоровенного полированного микрофона, установленного на подставке.

— Николай! Смотри, как надо! Сейчас мы быстро его… — обратился он к стоящему рядом Острякову. — О! Видишь, Хренов куда-то прётся?