Чтение онлайн

В психологии в последние годы появился специальный раздел под названием «виктимология», в котором изучается поведение в различных ситуациях жертв агрессии и предлагаются меры профилактики насилия. Например, тот член супружеской пары, который попустительствует партнеру хотя бы в слабых проявлениях агрессии и позволяет ему добиваться таким путем каких-либо уступок, как раз и обладает повышенной виктимностью, то есть подвергает себя риску стать жертвой уже явного насилия.

Переходя непосредственно к описанию проявлений агрессии среди представителей различных групп населения Москвы, необходимо сразу отметить, что прямое агрессивное поведение характерно в первую очередь для представителей пролетарской субкультуры, хотя уровень агрессивности очень высок у всех членов нашего общества. Высокий уровень агрессивности у людей пролетарского типа отнюдь не означает, что они умеют отстаивать свои интересы и давать действенный отпор противнику. Скорее наоборот. Пролетарии очень болезненно относятся к внешним, поверхностным ситуациям ущемления их прав, но не умеют постоять за себя в принципиальных вопросах, где надо проявить скрытые упорство и терпение.

Понаблюдайте в различных ситуациях за типичным представителем пролетарской субкультуры, допустим, за Р., человеком пожилого возраста, бывшим рабочим, находящимся на пенсии. Вот он с мрачно-воинственным видом входит в метро. На лестнице Р. никогда не уступит вам дорогу, скорее наоборот – из принципа загородит проход. Садясь в вагон, он будет расталкивать окружающих, чтобы занять место, первым ворваться в вагон. Но, допустим, Р. все же занял место и на время успокоился, разгадывая входящих и выходящих пассажиров.

Раздражение вновь начинает разгораться в нем, когда он видит загородивших вход мешочников-провинциалов, цыган, кавказцев, развязных девиц.

Предположим, Р. добрался до места назначения – собеса, куда он идет выяснять размеры своей пенсии после очередного принятого Госдумой закона. Наверняка он будет действовать неадекватно ситуации, не разобравшись в тексте постановления, не выяснив предварительно по телефону дни и условия приема, не прочитав бумаг, вывешенных на доске объявлений. Когда Р. узнает, что по каким-либо формальным причинам на него закон не распространяется, он реагирует на обиду привычным образом – руганью, обещанием покарать обидчиков, перечислением своих заслуг перед обществом. Поскольку все это на закаленных работниц учреждения не действует, он уходит из собеса с сердечным приступом и оказывается столь же далеким от решения своей проблемы, что и вначале. Придя домой, Р. может сорвать свою злобу на домашних. Между тем, вникнув в содержание закона, набравшись терпения, проконсультировавшись здесь же, в собесе, с юристом, запасшись необходимыми бумагами, он мог бы, возможно, решить свою проблему.

Если вы поговорите с женой Р., то узнаете, что, несмотря на свой внешне суровый вид, человек он открытый, отзывчивый и даже добрый. Может быть, только излишне эмоциональный и горячий по характеру. За свою жизнь и рабочую карьеру этот пролетарий видел много несправедливостей. Когда Р. работал на крупном московском заводе, то постоянно возмущался тем, сколько административно-партийно-профсоюзных захребетников паразитируют на нем и на таких, как он. Он видел, как начальство приторговывает жильем, оборудованием, лимитом на московскую прописку. Злость у него в душе накапливалась, но разряжалась она, естественно, не на захребетниках, а на домашних или случайных объектах, которые подвернутся под руку.

Молодого представителя пролетарской субкультуры, например, сына описанного выше человека Р., сейчас трудно представить у станка на том же предприятии, где работал его отец. В лучшем случае Р. (мл.) будет сидеть за рулем автомобиля одной из расплодившихся в Москве фирм. Окажется, что он так же горяч, несдержан и агрессивен, как и его отец. На улице Р. (мл.) никогда не пропустит пешехода, а будет с риском совершения наезда стараться проехать первым. В дорожном потоке он, вместе с сотнями его собратьев, создает столь характерную для Москвы лихорадочно-напряженную гонку. Р.-младшего часто «накалывают». Поэтому нервы у него никуда не годятся. Уставший и озлобленный, да еще приняв дозу спиртного, он является еще б'oльшим, чем его отец, источником грубых конфликтов, вплоть до явной физической агрессии.

В худшем (для общества) случае молодой пролетарий в зависимости от своих возможностей пополняет ряды охранников или бандитов («бультерьеров», по выражению С. Говорухина). В этой среде агрессия – это не черта характера человека, а вынужденная манера поведения, даже образ жизни. Некоторые из «бультерьеров» выбиваются в люди, становятся респектабельными джентльменами, предпочитающими мирные способы разрешения конфликтов и легальный бизнес (как крестный отец в знаменитом одноименном фильме). Однако б'oльшая часть, будучи многократно «кинутыми», начинают пить, употреблять наркотики и бесславно заканчивают свой путь на криминальном дне.

Справедливо считается, что агрессия как выражение определенного эмоционального состояния является следствием глубоко запрятанных в человеке психологических комплексов, проявлением ущербности и деформированности самосознания. Сильный, уверенный в себе человек, как правило, не агрессивен, а спокоен и снисходителен к слабостям других. Чем больше индивидуум ущербен, обижен жизнью, тем б'oльшие запасы ненависти и агрессивности он таит в своей душе.

В 80-х годах мне пришлось работать в московской наркологической больнице № 17, где лечились от алкоголизма и одновременно трудились на ЗИЛе около 7 тысяч человек. Эти люди были уникальны по количеству накопленной в их душах горечи и ненависти к окружающему миру. Такого рода эмоции проявлялись, в частности, во время групповой психотерапии. Поскольку от психотерапевта не зависело решение их самых насущных вопросов – ускоренной выписки, перевода на более легкие условия труда и пр., – то они во время психотерапевтических сеансов позволяли себе высказываться обо всем откровенно.

Больные алкоголизмом злобно ругали всё и вся. Особенно много отрицательных эмоций вызывало обсуждение бросивших их жен. Доставалось и перестающим заботиться о них родителям, обходящим их стороной друзьям и родственникам.

Новая волна ненависти поднималась тогда, когда речь заходила о работниках милиции и судов, задерживающих наркологических пациентов дома и на улице, заводящих на них уголовные дела и направляющих их на принудительное лечение. Много нелестных слов говорилось об администрации предприятий, увольняющей больных алкоголизмом с работы по статьям КЗОТа. Естественно, ничего хорошего эти пациенты не могли сказать о врачах, лечивших их в больнице, и вообще о порядках в данном лечебном учреждении. «Концлагерь» – было одно из самых мягких определений. Когда больные говорили о неприятных эпизодах своей жизни, их движения становились порывистыми, жесты – утрированными, голос – чрезмерно громким. Они не могли усидеть на месте, краснели, бледнели, покрывались п'oтом.

Насколько агрессивны эти люди вообще, можно было судить по их поведению при посадке в автобусы, отвозящие их на ЗИЛ. За право первыми ворваться в автобус они устраивали побоище, а один раз до смерти затоптали своего же собрата.

Столь же жестокими были стычки между ними в цехах завода, по дороге с завода в больницы, в палатах лечебного учреждения. Иллюзия внешнего порядка создавалась, лишь когда власть в отделении окончательно захватывали выходцы из криминальной среды. Легко себе представить, что могли бы натворить семь тысяч этих наркологических больных под действием алкоголя и наркотиков в случае возникновения городской смуты!

Возвращаясь к ситуации проведения групповой психотерапии, следует отметить, что больные алкоголизмом на сеансах как бы заражались друг от друга отрицательными эмоциями – «индуцировали» один другого. Вполне понятно и их негативное отношение к лечению. Следует отметить, что согласие на пребывание в больнице было вынужденным, так как при отказе их через суд направляли на 1–2 года в лечебно-трудовые профилактории в системе МВД. Во время бесед они не только не высказывали намерения бросить пить, но демонстративно заявляли, что после выписки напьются и лягут прямо у стен больницы (в том, что такие обещания иногда действительно выполняются, можно было убедиться, выйдя за ворота данного учреждения). Правда, после групповой беседы некоторые из больных подходили и по секрету сообщали врачу, что они действительно хотят бросить пить, «завязать», но боятся об этом сказать в присутствии других больных («они ведь заклюют, засмеют меня»).

Индивидуальное знакомство с каждым больным алкоголизмом позволяло убедиться, что в основе чрезмерно повышенной агрессивности лежит чувство ущербности, обиды, попранной справедливости. Готовые наброситься на любого противоречащего им человека, эти люди оказывались беспомощными, беззащитными в ситуациях, в которых нужно было отстаивать свои интересы. Вместо того, чтобы спокойно разрешить встающую перед ними проблему, они возбуждались, пытались применить самый быстрый силовой способ, а потерпев неудачу, напивались, вообще уходя таким образом от решения проблемы. Они были порой беспомощны как дети, не зная ни своих истинных возможностей, ни реальных прав. В результате эти люди теряли семьи, места работы, попадали под суд (обычно за правонарушения против личности). Их везде обманывали и эксплуатировали. Пользуясь жестоким отношением к алкоголикам в то время в обществе, жены или братья (сестры) отбирали у них квартиры, начальники на работе заставляли выполнять невыгодную работу, городские власти использовали их как бесплатную рабочую силу.