Чтение онлайн

Обернувшись вокруг света, поищем первые упоминания о блошиных рынках в дореволюционной России. Удивительно, но они отыщутся не в хронике бытописаний, а в сочинениях одного из самых видных и авторитетных литературных деятелей. Речь о Пушкине и его неоконченном, а потому малоизвестном памфлетном фельетоне «Альманашник». Есть у классика там такие слова: «Ты смотришь на мое платье… Оно немного поношено, меня обманули на вшивом рынке…» Из чего можно сделать вывод, что право зачинателя такого явления, как блошиный, или вшивый, рынок, имеет отнюдь не Франция, а Россия. Недописанный и потому неопубликованный при жизни поэта памфлет датируется 1830 годом, что говорит не в пользу теории французского первопроходства: мы уже знаем, что, по официальной версии, история блошиного рынка пишется с 1841-го.

Если проследить русский генезис термина, то выяснится, что вовсе он не русский, а немецкий: неблагозвучное название «вшивый рынок» родилось не без помощи обрусевших немцев, осевших в Петербурге, которые именовали подобные места Lans Markt. Составитель «Словаря петербуржца» Н. А. Синдаловский, ссылаясь на Ю. Н. Беспятых, приводит описание вшивого рынка первой трети XIX века: «В XVIII–XIX вв. позади Гостиного двора были площади, где продавались всевозможные деревянные товары, куры, голуби, пойманные птицы, ручной железный инвентарь, старая одежда, лоскутье и тому подобная мелочь весьма малой ценности» [2] . Так что будет справедливым полагать, что блошиное пришествие, случившееся в 30–40-х годах XIX столетия, явление исключительно транснациональное.

Московская Сухаревка, едва ли не ровесница французского броканта, была неподражаемым образчиком блошиного рынка. Правда, не сразу. Исследователи считают датой рождения Сухаревского рынка 1789 год, когда сюда были переведены мясные ряды со Сретенки. В громадную толкучку с явным криминальным уклоном Сухаревка превратилась в 1812 году. Вспомним «Войну и мир»: именно у Сухаревой башни Пьер Безухов, мечтавший о патриотическом подвиге, приобрел кинжал в зеленых ножнах, спрятав его под жилет.

В народном метафорическом языке XVIII–XIX веков слово «вшивый» означало «плохой, мелкий, дешевый» и всегда имело оттенок брезгливости. Покупать вещи у старьевщиков считалось уделом богом обиженных людей – городской бедноты, нищебродов и калек. В то же время на Сухаревке ошивались сотни ходячих книжаков. В течение недели они скупали товар, а в воскресенье выносили собранное на рынок. Предлагаемые ими печатные и рукописные книги – азбуки для обучения, псалтыри, библии, различные лечебники и сонники – пользовались устойчивым спросом, что доказывало: «вшивые» рынки в России охотно посещали не только городская беднота и вольные крестьяне, но и знающая грамоту средняя прослойка населения: мелкие собственники, церковники, военнослужащие. Об этом в своих «Записках старого книжника» упоминает известный библиофил и книговед Федор Шилов. Автор с восторгом вспоминает, как однажды сам скупил на Сухаревке более полусотни книжных росписей конца XVIII – начала XIX века.

Интересный случай о Сухаревке рассказывает московский бытописатель Владимир Гиляровский. К палатке одного антиквара, пишет он, подходит дама, долго смотрит картины и останавливается на одной с подписью: «И. Репин»; на ней ярлык: 10 рублей. «Вот вам десять рублей, – говорит дама. – Я беру картину. Но если она не настоящая, то принесу обратно. Я буду у знакомых, где сегодня Репин обедает, и покажу ему». Приносит дама к знакомым картину и показывает ее И. Е. Репину. Тот хохочет. Просит перо и чернила и подписывает внизу картины: «Это не Репин. И. Репин». Картина эта опять попала на Сухаревку и была продана благодаря репинскому автографу уже за сто рублей.

Все, кто писал о Сухаревке, сходились в мнении, что в жизни Москвы и москвичей рынок был больше чем просто местом торговли. Сухаревка была явлением, воплотившим в себе характерные черты московского быта на рубеже двух веков.

В советской России случился анахронизм: частная торговля оказалась несовместима с принципами и идеалами коммунизма, а потому пренебрежительное отношение к блошиным рынкам, которые приравнивались к спекулянтским лавочкам, сохранялось вплоть до перестроечных времен. Уже в 1980-х воплощенные идеи московского культурного диссидентства нашли прибежище в шумных рядах Тишинки. Рынок стал культовым местом для будущих звезд российской альтернативной моды.

С развалом СССР и приходом голодных 1990-х вся обновленная Россия превратилась в один сплошной базар-вокзал, где люди, подобно жителям послевоенной Германии, несли из дома вещи и меняли их на пропитание. Гражданская война тогда не случилась. Пережили полугодовалые невыплаты зарплат и маловразумительное черномырдинское «нам нужен рынок, а не базар». Пережили дефолт и воровской передел собственности, коррумпированность властей. В 1990-х страна разгребала развалины СССР, а потом наступили нулевые. Вместе с другой эпохой пришло и другое отношение к рынку. Но что удивительно: в этой рекомбинации стихийные народные развалы под напором гипермаркетов, мегамоллов и суперсамов проиграли, оказавшись – в прямом и переносном смысле – на обочине. Огромные стерильные пространства надутых кондиционированным воздухом магазинов с бесконечными клонами укатанных под пластик потребительских товаров бакалеи, скобяных изделий, электронной аппаратуры потеснили винтажный эксклюзив, разложенный на прилавке как попало, а иногда просто вываленный кучей. Как и раньше, мы стесняемся копаться в этой куче, считая подобное копание уделом нищих. Возможно – как и раньше! – эту брезгливость по инерции нам продолжают прививать чиновники и государство, не допускающие распространения блошиных рынков.

Москва, занимающая площадь в две с половиной тысячи квадратных километров, «щеголяет», по сути, всего двумя перманентными блошиными базарами. Это «Вернисаж», расположенный на территории Измайловского Кремля, и «Левша» – единственная официально признанная барахолка в Московском регионе. Почему в Московском регионе? Да потому, что бывший рынок у платформы Марк теперь все дальше от столицы. Сегодня он базируется у подмосковного поселка Новоподрезково по Ленинградскому направлению. Где будет завтра – в Клину, Сергиевом Посаде или Конакове, – неизвестно.

Многолетний опыт западных столиц показывает, что жизнь блошиных развалов даже в самом центре вполне возможна. Это нисколько не портит вид города, а, наоборот, придает ему особый шарм и даже гармоничность. Вот только как объяснить это властям нашей столицы? Потерпевшие фиаско многочисленные «блошиные» эксперименты на Николиной Горе, Таганке, Школьной или в Архангельском лишь подтверждают аксиому: Москва стесняется своих блошинок. В любом европейском или американском городе ситуация в точности обратная. Для сравнения: в Берлине только официальных флюмарктов – сорок! Собственно, считается, что это и есть тот самый культурный пласт, срез которого так легко провести, пройдясь сквозь торговые прилавки со старинными вещами. Легендарная Тишинка, откуда черпали вдохновение протестные рок-группы 1980-х, о которой после знакомства с совковой экзотикой с таким упоением рассказывали иностранцы у себя на родине, уже в начале 1990-х сильно захирела, частично перебравшись на Арбат. Сегодня известный блошиный рынок прекратил свое существование. Приобрел и перестроил Тишинский рынок бизнесмен Шабтай Калманович. История старой Москвы возвращается сюда теперь не чаще четырех раз в год, по выходным, когда проходят ярмарки проекта «Блошиный рынок». К сожалению, формат торговли из антикварного и винтажного перековался скорее в дизайнерский. Тишинский рынок уже никак не связан с привычным нам пониманием барахолки, хотя барахла, надо признать, на удивление много для такого распиаренного ныне культмероприятия.

Блошиные рынки – это дивный феномен, дошедший до наших дней из глубины Средневековья. Автору видится, что блошиные развалы России стоило бы включить в список объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО. А что, есть же в нем дуга Струве и Убсунурская котловина. Чем «Левша», переживающий сегодня не лучшие времена, хуже? Этот спонтанный и непредсказуемый рынок с бессистемными завалами хлама долгое время находился в пределах Москвы, у платформы Марк, затем перебрался в Лианозово, а теперь влачит жалкое существование у железнодорожной платформы Новоподрезково. Зато Измайловский вернисаж кажется почти вечным. Возникший в незапамятные советские времена, прошедший сквозь бури пере стройки, развал СССР и обновление России, сегодня он чувствует себя совсем неплохо. Не в последнюю очередь, конечно, благодаря приезжим интуристам, на которых он, собственно, ориентирован. В столичных путеводителях для иностранных гостей он гордо фигурирует под названием Izmailovsky Market. Многие отмечают, что прейскурант здесь ниже, чем на Красной площади или Арбате. При этом цену несложно сбить: достаточно вступить с торговцем в полемику: «За эту вещь я бы столько не дал» – или просто указать на уступчивого конкурента, которого якобы повстречали на пути. Если «Левша» славится вещами из советского прошлого, то Вернисаж не брезгует сувенирными и, в общем, бесполезными в фокусе нынешней истории вещами. Часто его за это хают – мол, присутствует излишняя попсовость. Хотя не думаю, что в этом дело. Один из завсегдатаев Измайловского вернисажа Ростислав Шевяков, филолог по образованию, а по призванию поэт, утверждает, что, если не жалеть времени на поиски, обязательно станешь владельцем уникального артефакта.

Такие места – не только кладезь для чудесных обретений, но источник вдохновения для писателя. Сколько любопытных, захватывающих и занятных историй можно собрать в блокнот или записать на диктофон. Прогулки по подобным местам очень глубоки и насыщенны, но одновременно и очень утомительны. Здесь нельзя смотреть вполглаза – пропустишь удачную находку или, что хуже, потеряешь нить повествования.

По словам одного букиниста, исколесившего всю Европу вдоль и поперек, а теперь в силу возраста осевшего в антикварной лавке на Большой Никитской, жизни везде завались – в дыхании слова, в незаштампованности мыслей, в ощущении полноты переживания.