Чтение онлайн

Впервые ракетоплан РП-318-1 полетел 28 февраля 1940 года.

Все это ни в малейшей мере не означает, что Королев как-либо воспользовался идеей Гроховского. Но означает, что идея была своевременная, продуманная. Ведь никому не придет в голову утверждать, что и Королев был неграмотным.

И тем не менее читатель, даже успевший расположиться к Гроховскому, в этом месте может ощутить собственное внутреннее сопротивление замыслу со стратопланером. Ну ладно, может подумать читатель, говорил Гроховский горячо, убежденно и был прав, утверждая, что до 1934 года все мировое воздухоплавание застыло во младенчестве, что стратосферу весь мир завоевывал тогда не с того конца.

Допустим. Ну и куда же потом девалась идея Гроховского? Допустим, что ЗДЕСЬ никто эту его идею не понял, не оценил. Ну а ТАМ что же?.. Почему ОНИ не додумались до этой идеи, как сейчас кажется, простой? Или почему не прознали про нее, предложенную фактически во всеуслышание?

Не знаю. Не знаю настолько, чтобы однозначно сказать: вот она, причина!

Но и подъемы на стратостатах, обратите внимание, во всем мире вскоре прекратились: после 1935 года. Без крупных, решительных усовершенствований стратостаты себя изжили. Ссылаюсь на Большую Советскую Энциклопедию, на таблицу к статье «Стратостат».

Также завоевание больших высот снизу, с земли, оказалось делом долгим, что и предвидел Гроховский. Гораздо более долгим, чем год-два, назначенные противниками Гроховского на том совещании, в марте 1934 года.

Гроховский, свидетельствует стенограмма этого совещания, ценил как ответы на задачи, так и приближения к ответам. Возможно, к причине, по которой стратопланер «не пошел» ни ЗДЕСЬ, ни ТАМ, нас приблизит еще один пример – разумного риска, на грани разумности.

Это пример частной идеи, но вошедшей в общую – стратопланера. Кроме того, она не пропала.

А.Н. Туполев на обсуждении сказал: герметическая кабина стратопланера наверняка будет сложнее и тяжелее обычной шаровой гондолы стратостата, потому что шар – самая выгодная в природе форма тела, самая экономная во всех отношениях. (И верно: в природе все тела стремятся принять форму шара – небесные тела, капли жидкости, пузыри в воде…)

Единственный в смысле безопасности недостаток шаровой гондолы – она беспомощна без оболочки. Ну так давайте снабдим ее, гондолу, а не сложную кабину стратопланера мощным спасательным парашютом – вот и все! Легко и просто. И будет то же самое: лопнет ли оболочка, оторвется ли от нее гондола, прибор ли кислородный откажет – в любой такой ситуации гондола устремится вниз (а какая разница: пикирует или просто падает камнем?), достигнет плотных слоев атмосферы, выбросит мощный парашют, и он мягко доставит ее на землю.

 – Здорово! – сказал мне один знакомый летчик, узнав об этом давнем предложении Туполева. – Идея спуска космических кораблей, начиная с «Востока»! И ведь когда предложена!..

Туполеву ответил Урлапов. А кто он такой был тогда, Урлапов, чтобы спорить с Туполевым? Двадцатичетырехлетний, так и подмывает сказать – мальчишка. Образованный, этого у него не отнять было, но уж больно дерзкий. «Осмелюсь возразить профессору Туполеву», «Мне кажется, что выступление профессора Туполева звучит в диссонанс…», «Кажется так, профессор Туполев?»… И надо было бы, и трудно было на него обозлиться: он какой-то, черт его знает, такой, что увидишь его – и улыбнешься, а не гадость скажешь! Очень немаловажный настрой в любых спорах, и в строго научных тоже…

В бой Урлапов бросался дважды, рассказывал, гулко похохатывая, Иван Васильевич Титов, – каждый раз по знаку Гроховского, заметному только для них троих. Также и Титов – по знаку шефа. Гроховский правильно рассчитал, что никто лучше его Бори (он все же так называл Урлапова среди своих и в неслужебной обстановке) не снимет раздражения аудитории, коли уж оно возникнет, а Титов подкупит ее своей основательностью, практичностью, «рабоче-крестьянской правдой-маткой». Найдет нужным – и против шефа попрет… Так что роли свои они распределили заранее, продуманно. А когда и кому из них выступить – это совсем просто. Это Гроховский, их режиссер, покосится, скажем, на Урлапова и, как они условились, будто бы рассеянно достанет коробку папирос. Значит, внимание! Уберет коробку, будто бы спохватившись, что курить в зале нельзя, и, значит, – вперед, Боря!

В первом своем выступлении Урлапов с весьма важным видом (вид тоже был заранее отрепетирован) рассказал, почему решено превратить в стратосферный летательный аппарат сначала планер, а не самолёт. Объяснил он это высоким аэродинамическим совершенством планеров. Безмоторный полет – давно уже не «баловство молодежи», заявил кудрявый Боря под смешки зала, давно уже не только спорт, а планер – «не простенькая легкокрылая машина из дерева и полотна». Это – «классическое произведение инженерного авиационного искусства, а планеризм – это отрасль авиации, способствующая развитию наших моторных самолётов». Отсюда со всей очевидностью следует, что «и в вопросах развития стратосферной авиации планеризм должен…» И тому подобное.

А тем временем смешки в зале стали стихать. Гроховскому из президиума хорошо видно было, как народ перешептывается, что-то передает друг другу на ухо. Это «что-то» шло от Титова: он, опять же по договоренности, пустил по аудитории, состоявшей все же в основном не из авиаторов, что кудрявый оратор – это не кто-нибудь, а главный конструктор многоместного десантного планера Г-31, причем первого в мире.

Главный конструктор? В такие годы? Первого в мире?!

Отношение к Урлапову стало не только невольно доброжелательным, но и предельно серьезным. Второе его выступление было выслушано уже в полной тишине: ни скрипа стула, ни сдавленного кашля… Очень коротко, сугубо по-деловому он заметил, отвечая на предложение Туполева снабжать парашютом шаровую гондолу стратостата, что просто раскрыть большой парашют над падающей камнем гондолой не удастся. Гондола весит около полутора тонн, и купол парашюта при раскрытии над такой тяжестью неизбежно лопнет. С планера же спасти герметическую кабину, даже если она будет намного тяжелее, можно.

Для этого разработан метод Гроховского, так называемый «метод срыва», пока единственный для сбрасывания больших грузов с парашютом,

Привести подробности Урлапов тогда не имел права. Сейчас они уже не секрет.

Дело было так. Тяжелее становились сбрасываемые грузы, соответственно росли диаметры парашютов. Десанту не в десяток-другой бойцов, а настоящему, массовому, предназначенному для крупных операций в тылу врага, требовалось мощное вооружение, как часы налаженное снабжение по воздуху.

До поры до времени все шло благополучно: росли грузы, увеличивались купола парашютов, – пока не случилось то, о чем через сорок лет с досадной неосторожностью поведал II. И. Шелест: как «однажды этот одержимый человек решил испробовать новую парашютную систему для сброса легкового автомобиля…».

Пожалуй, процитирую дальше это место в книге Шелеста. Смотрите, как можно в общем и целом говорить правду и в то же время с помощью недосказанностей, смещения акцентов, юмора сделать так, что правда станет хуже неправды. Так сделать, что читатель подумает: а-а-а, вот он, значит, какой был, этот Гроховский! То-то я о нем никогда ничего раньше не слышал… Значит, и не надо было слышать, – туда ему и дорога, в забвение!

«Газик» подвесили на специальном помосте под фюзеляжем самолёта ТБ-3. На борту вместе с летчиками находился и сам владелец автомобиля. Самолёт, сделав круг, набрал высоту над Центральным аэродромом, вышел против ветра, и конструктор нажал кнопку сброса…

На этот раз Гроховскому не повезло. Парашюты огромной площади, которые уже были испытаны не раз на сбросах орудий, в силу какой-то случайности не раскрылись…

Кувыркаясь, «газик» падал, словно игрушечный автомобильчик, уроненный мальчишкой с балкона. Но «газик» все же был настоящий: приближаясь к земле, он увеличивался в размерах.