Чтение онлайн

– Четырнадцать узлов в час, - произносит капитан как-то слишком уж серьезно.

– Штурман крутит штурвал, - добавляет кто-то.

Меня разыгрывают.

Четырнадцать узлов - это четырнадцать миль в час, а штурман не дотрагивался до штурвала с того самого дня, когда положил в карман штурманский диплом. Это делает матрос рулевой. Мы не пересекаем экватор, так что обряд посвящения новичка растягивается на несколько дней и меридианов и теряет свою остроту. Матрос Маклаков, тот самый высокий, светловолосый, застенчивый вахтенный, который чуть не выставил меня вместе с моим полушубком обратно на рейдовый катер, посвящает меня в тайны обращения со шваброй. Медные и бронзовые детали на капитанском мостике надраивают, если не ошибаюсь, во время вахты третьего штурмана. Я - гость капитана и несколько опасаюсь ограничений, обусловленных этим обстоятельством. На деле все оказывается проще и в то же время сложнее. Чешут языки по адресу береговой крысы довольно деликатно, больше для проформы и чтобы доставить мне удовольствие.

Вообще-то мне нужно было бы поработать. Но вместо этого я стою на ходовом мостике, жадно вдыхая запахи моря, и смотрю на вахтенного матроса, в четвертый раз надраивающего светло-зеленую, покрытую линолеумом палубу, хотя на ней и до этого микробов было меньше, чем в операционной какой-нибудь больницы средней руки; теперь она сверкает так, что по ней жалко ходить. Корабль - идеальная модель общества: обронишь на пол песчинку, и она тут же натрет пятку тебе или твоему другу. И ты поднимаешь эту песчинку. Не похож ли весь {48} наш мир на большой корабль? Теперь мы знаем, как мало воды, хлеба и топлива дано нам с собой в дорогу. Не знаем только, как долго продлится путешествие. Все во имя счастья человека! Но понятие "все" шире понятия "счастье": первое включает в себя второе. Свобода, что бы ни говорили, все-таки не более чем осознанная необходимость. На корабле я всегда чувствую себя свободным, в отличие от Фарида, нашего второго штурмана. Может быть, я слишком рационален, может быть, в этом моя ошибка? Вокруг - неподвижное море, в центре его дремлет неподвижный корабль. Стрелки застыли на цифрах, стрелка компаса замерла на курсе, рулевой - на своем посту, руки его лежат неподвижно на маленьком штурвальном колесе, почти скрывая его.

– Четырнадцать узлов, - говорит капитан, глядя остановившимся взором на северное солнце, застывшее в багряном, уже золотисто-оранжевом, все еще темно-синем ледяном небе.

След Баренца*, где он? Не приведет ли он нас обратно на остров Сааремаа? Где берет начало родник? Впрочем, судьбу человека, судьбу идей едва ли стоит сравнивать с ручьем, как бы соблазнительно это ни казалось. Первые капли Волги начинают свой долгий путь в сотнях километров от границ Эстонии. Горстки песка хватило бы, чтобы направить их движение в сторону Балтийского моря. Разве не убедительно звучит эта ложная посылка? Родники, постепенно набухая, превращаются в ручьи, ручьи вырастают в протоки, объединяются в реки, в реки-гиганты, торжественно передающие Мировому океану воду, собранную с десятков горных вершин. Во всем этом много общего с судьбой идей, кроме главного: ручьи никогда не пересекаются, как пересеклись пути Брунеля и Балаха. Река всего лишь простая арифметическая сумма многих ручьев. С идеями дело обстоит иначе: при каждом пересечении они удваиваются. Да, удваиваются, хотя и теряют при этом свою первоначальную родниковую прозрачность. Балах сообщил сведения, добытые им и полученные от Брунеля, Меркатору, и тот не слишком точно обозначил их на карте. Кожаные Штаны отправился со своими и Балаховыми сведениями в Голландию, где его планы относительно Китая нашли заинтересованных сторонников и циничных пособников. Южные морские пути находились в это время в руках испанцев и португальцев, ревниво охранявших свою монополию. Северо-Восточный {49} проход не давал покоя многим. На Северной Двине экипаж Брунеля построил два корабля, и в 1584 году нагруженные товарами Строганова, предназначенными для обмена, они отправились в путь. Однако на сей раз Кожаные Штаны не добрался даже до устья Оби, куда за несколько лет до того он пробился, правда, со стороны Печоры и держась берега; льды задержали его возле острова Вайгач и Новой Земли, освободив нас от необходимости следить дальше за его судьбой. Последние следы Брунеля теряются в туманной истории Дании.

Но принесенная им весть продолжала свою жизнь в Голландии, соединялась с новыми сведениями и умножалась, заставив в конце концов принца Морица Оранского с помощью Северо-Восточного прохода сломить монополию испанцев в Южном океане. Так были осуществлены три экспедиции Виллема Баренца, обрело смысл существование Брунеля и, если хотите, нашей безвестной Кадри.

ФАРИД

В каюте второго штурмана над письменным столом висит расписание, отстуканное на пишущей машинке, наклеенное на картон и подвешенное на тонкой витой веревке к шурупу, ввинченному в панель переборки под иллюминатором:

"00.00-04.30 Вахта, завтрак.

04.30-05.00 Языки. Прослушивание пластинок.

05.00-11.00 Сон.

11.00-12.00 Гимнастика, душ, обед.

12.00-16.30 Вахта, полдник.

16.30-18.30 Языки.

18.30-20.00 Гимнастика, душ, ужин.

20.00-22.00 Литература. Музыка (по радио).

22.00-24.00 Сон".

Фарид слегка растерялся, когда я стал переписывать все это в свой дневник, но ничего не сказал. Позднее я несколько раз видел, как он, устроившись за трубой, делал там свои упражнения. Это место укрыто от ветра, и туда редко кто заходит. Обхожу его и я. Иногда силуэт Фарида мелькает в другом конце коридора, по пути из каюты в душ или из душа в каюту. Чтобы пройти эти пятнадцать метров, он переодевается в спортивный костюм. Мне {50} не удается пожать ему руку на прощанье: когда я наконец покидаю корабль, у него по расписанию время сна.

Какие языки он изучает, какую литературу читает?

Немецкий, английский. Философию, Ленина, классику, навигацию.

Почему классика, какая классика?

– Это те писатели, которых мы учили в школе. Я решил не проходить их, а прочесть. Прочесть с удовольствием. Сейчас печатается столько макулатуры, вот я и понял, что буду читать только классиков. Хемингуэй для меня тоже классик. На остальное не стоит тратить времени. Его на корабле мало, не будешь считать минуты - не заметишь, как пройдет целый год. Ведь Ремарк тоже писатель, правда? А Смуула вы знаете? Мне очень нравится то, что он написал о корабельном офицере и о Большом Сером. Вы не знаете, что он пишет сейчас?

– Я слышал только название: "Каюта, капитан и командный мостик". Это книга о моряках и об одиночестве.

– Наверное, он часто бывает в море?

– Ему самому хочется бывать чаще. Он собирается сюда, в Ледовитый океан.

– Знаете, мы здесь вместе читаем книги. Не хотите присоединиться к нам?

– Это что же, литературный кружок?

– Наоборот. Сами увидите.

Позднее я вспомнил, что мне нужно было поговорить с Фаридом о Хасане Туфане, немногословном, умном татарском поэте, так напоминавшем мне покойного Аугуста Санга. Фарид - казанский татарин. Он родился в интеллигентной семье и в том же году остался без отца. Все, чего он добился в жизни: пять языков, требовательная пунктуальность второго штурмана, точность скупых слов и жестов - вызывает доверие своей подлинностью. За всем этим чувствуются недолгое детство, большая работа и многое другое.

– Взгляните на эту железную клетку, - показывает он на свою каюту, вот здесь проходит моя жизнь. Два шага в одну сторону, два - в другую, четыре часа на мостике, по лестнице вверх, по лестнице вниз. Знаете, о чем я иногда думаю?

– Догадываюсь. А в общем-то вы устроились довольно уютно.

– У всякой машины есть движущиеся детали, когда {51} они изнашиваются, их заменяют. Если какую-нибудь деталь нельзя заменить, ее заменяют человеком. Вам это никогда не приходило в голову?

– Не слишком ли беспощадное сравнение?

– Иногда мне кажется, что я всего лишь деталь машины.

– А вы не думали о том, чтобы уйти из флота?

– Вообще-то подумывал.

– Как по-вашему, Фарид, что в море важнее всего?

– Языки. Как-то в Лондоне Халдор торговался, и плату за ремонт снизили с пятисот фунтов до двухсот пятидесяти. Попробуй поторгуйся, если ничего, кроме "хаудуюду!", не знаешь. А в Африке они шпарят по-французски.
– Фарид показывает, как "шпарят".
– В октябре я примусь за французский.

– Почему именно в октябре?

– Раньше не успеть.

КОМПАС

– Я служил коком на буксире в Таллинском порту. Немцы намеревались угнать буксир в Щецин, и мы, члены команды, стали советоваться между собой, что делать. Капитан, боцман и несколько матросов решили уйти на буксире в Швецию. Я хотел остаться в Таллине. Двадцать шестого августа я в последний раз вышел на работу, получил на складе паек на девять человек и тридцать пять литров вишневого ликера. Мы поделили все это между собой, пожелали друг другу доброго пути и скрылись - они в Швецию, я в Нымме.

За желтыми шелковыми занавесками - мертвенно-бледная полярная ночь, чашки с кофе стоят в узком овале света, который отбрасывает настольная лампа, стенные часы над письменным столом в простенке между двумя иллюминаторами показывают полночь. Рядом с часами вмонтированы репиторы гирокомпаса и тахометра - указателя оборотов двигателя, соединенные с маткой гирокомпаса и машинным тахометром. За исключением этих трех приборов только герметические затворы на иллюминаторах и дверях напоминают о том, что мы на корабле, а не в дорогой гостинице. Кресло, рабочий стол, журнальный столик, за которым, случается, проводят пресс-конференции, буфет с холодильником и высокими стаканами для виски, дверь в спальню, обставленную с учетом за-{52}просов семейной жизни, просторная ванная. Над нами часть ходового мостика с правым бортовым крылом и установленными на нем массивным прожектором и сигнальным огнем. Когда мы проходим сквозь плотные клочья тумана, занавески на боковых иллюминаторах начинают зеленовато отсвечивать. Это угловая каюта, из ее иллюминаторов открывается вид вперед и вправо.