Мой дом
Шрифт:
Двадцать первую занимали старые партизаны-подпольщики с двумя детьми. Старший, Толик, был серьезен и все сидел на балконе, совершенствуя искусство рисунка, а младший, Жорик, норовил исподтишка выкинуть какую-нибудь гадость. То забросит тюбик брата с краской кому-нибудь за шиворот, то найдет другой изуверский способ пугать малышей или разыгрывать сверстников.
В двадцать второй жили две сестры работницы домоуправления.
В двадцать третьей жил Вовка-стиляга. Отец его работал художником, а мать парикмахером.
В двадцать четверной жил дядя Коля шахтер. Его жена работала всю жизнь завхозом различных учреждений. Сын их, Виктор, носил звучное погоняло Моряк. Ему удавалось входить в компании более взрослых парней, отсидевших или готовящихся сесть, в общем приблатненных.
В двадцать пятой жил орденоносец, начальник участка, дядя Володя с женой тетей Валей и детьми Вовкой и Иркой и бабушкой Борисовной. Вовку называли почему-то Вовунькой. А меня дядя Вова дразнил Мишель-Вермишель.
В двадцать шестой жила тетя Клава с Надей, Сашей, Валей. Самая младшая была старше нас и очень изредка проявляла интерес к нашей стайке. Саша был слишком самостоятельным. Они, вся их семья, привыкли сами решать свои проблемы, твердо зная, что им от жизни требуется. Трудились с самого детства, чем-то постоянно были заняты, куда-то мчались на велосипеде, что-то все время тащили в свое логово. Это была крепкая семья, знавшая голод, войну, оттепели и серьезно относилась только к простым человеческим потребностям. Саша по возрасту дистанцировался от всех наших передряг. Но, никогда не проходил мимо наших внешних неприятностей. Когда мы стали способны расползаться в целях изучения мира по соседским дворам, а чуть позднее по ближайшим хуторкам за городом, Саня как-то мимоходом отмазывал нас от тамошних взрослых и не считал для себя зазорным вмешиваться в драки, которые неизменно возникали между аборигенами и нами, пришлыми. Не понятно, почему так остро стояла проблема защиты своего двора от чужих. В ряде случаев местная детвора поддерживалась более взрослыми, которые ловили нас, держали, и предлагали меньшим нас аборигенам бить, часто с поучением, мол, бей под дых, или в нос, или в глаз. Что побуждало так не гостеприимно встречать нас, нет ответа до сих пор. Мы не претендовали на их квартиры, что было плохого, если бы мы прошли через их двор. Ну, ладно, получали мы и по делу, когда рвали в чужих дворах зеленые абрикосы и яблоки или смородины с кустов в палисаднике.
В двадцать седьмой жили страшные люди, почти как в седьмой, даже хуже. Рекуны, у которых отец работал на опорном пункте, или детской комнате милиции, или еще где-то, где привык руками быстрее отвечать на вопрос, чем языком, а мать на какой-то доходной должности, то ли продавцом, то ли кладовщиком. Их сын Сергей мог запросто обстрелять с балкона из воздушки детвору во дворе. Ничего ему за это не было. Как мы все остались с глазами? Видимо он плохо умел стрелять. В компании он был самым не надежным участником. Легко переходил от поддержки одних, тут же предавал их идеалы другим, снова втирался в доверие к первым, цинично переходил на сторону вторых и никто никогда не знал, что у него на уме. Видимо, сказывалась потомственная особенность быть конформистом и на всякий случай не иметь своего мнения. Такая некая гибкость, которая полезна только её носителю.
В двадцать восьмой квартире жили тетя Лида и дядя Саша. Дядя Саша каждый день уходил на работу с авоськой, в которой угадывался завернутый в газету тормозок. Все знали, что дядя Саша работал электриком на стройке. Простенький хлопчатый пиджак, кепка восьмиклинка, тихий, незаметный, скромный. Такая же была и тетя Лида. Детей у них не было.
В двадцать девятой жила совершенно очаровательная семья. Дядя Кима с тетей Раей, их дети Сергей и Дина представляли уголок Одессы в отдельно взятом доме. Дядя Кима работал на шахте. О тете Рае было неизвестно, чтобы она когда-нибудь, где-нибудь работала. Она была женщиной легкого поведения, а он пил. Ежедневно они развлекали двор очередным скандалом. Побитая тетя Рая искала поддержки с балкона, но женщины двора ее не поддерживали. Секса тогда еще не было в общеупотребительном смысле. Конечно, если где-нибудь, случайно, с кем-то и происходило, только не на работе и не в доме, а так ни-ни, с этим было строго. Мы же из всех скандалов вынесли одну альтернативу:
– Не гуляй, - кричал дядя Кима, использую более твердые выражения.
– А ты не пей!
– парировала тетя Рая.
– Я пью, потому что ты гуляешь!
– оправдывался дядя Кима.
– А я гуляю, потому что ты пьешь!
– заключала тетя Рая и круг замыкался.
Скандалы разнообразили скучную жизнь двора и развивались от плохого к худшему. Синяки и ссадины становились чем-то будничным. То ли дело как все оживилось, когда дядя Кима воткнул в супругу нож! Посреди двора полулежала умирающая тетя Рая и скорбным голосом повторяла:
– Смотрите, люди, что сделал этот изверг! Он же разрезал мою восхитительную шею! Как же теперь носить декольте? Какой кошмар! Он меня убил насмерть!
Соседи несли воду, полотенце, чтобы вытереть кровь и погасить истерику. Машина скорой помощи была настоящим событием! Высыпала куча санитаров, фельдшер с чемоданом, пошли кружить в хороводе вокруг тети Раи вместе с соседями. Потом ее увезли, народ рассосался, никаких резолюций не принималось, да и что тут скажешь? Кому-то надо начинать первым, или он пусть не пьет, но как же? Или она пусть не гуляет, у всех пьют, но не все так гуляют, чтобы весь двор сбегался!
Спустя какой-то час с небольшим дядя Кима гулял, как ни в чем не бывало, куря папиросу, а с балкона, с которого только что чуть не упала отрезанная голова тети Раи, она же громким голосом звала:
– Кимуля, иди скорей домой, дорогой, я поджарила котлетки! Приходи скорей, котик, а то они быстро остынут.
Нет, ну бабушка еще могла меня скомпрометировать таким призывом, типа иди кушать. Но взрослые люди, и так безответственно звать, совсем сразу после скандала! Безобразие!
Больше всего страдали дети, ох уж и родители им достались.
А насчет призывов идти кушать, то они всегда сопровождались дружным осмеянием, к кому бы они не относились. Но это нисколько не мешало, самым голодным взглядом, сопровождать в чьих бы то ни было руках кусок хлеба, политый постным маслом и посыпанный солью. Если обладатель куска хлеба тянул резину, ко взгляду присоединялась не двусмысленная просьба. Тут медлить было нельзя, поскольку тот час же следовали обвинения в жадности. И все вокруг с осуждением повторяли: "Жадина, говядина, соленый огурец" и так далее. Хуже того, жадину какое-то время не брали в игры, а этого никак нельзя было допускать.
Как-то дядя Кима стоя на балконе задумчиво вертел голову тети Раи, как будто выискивая истоки её порочного поведения. В ужасе мы переглянулись, неужели, все таки, отрезал? Тут же скорбная весть полетела во все квартиры, возбуждая наиживейший интерес к происходящему. Все, кто мог, высыпали посмотреть на этот катаклизм. Еще бы! Не каждый день в нашем доме отрезали головы своим неверным женам. Но спустя некоторое время, инцидент был исчерпан и народ с сожалением и разочарованием вернулся к своим обычным делам. То, что мы приняли за голову тети Раи, оказалось деревянным болванчиком с париком на нем. Что там разглядывал дядя Кима?
Такие форс мажоры происходили довольно часто. Как-то мы сопровождали маленький самолет "самолет, самолет, забери меня в полет", как вдруг, в самый момент, когда самолет поравнялся с крышей соседнего дома, там произошел взрыв, полетели вниз выбитые стекла. Мы с криками "война, война!" помчались искать укрытия в своем доме. Представляю, как были напуганы домочадцы, когда их при всеобщей истерии холодной войны известили о начале горячей! Паники не было предела! Хорошо, что тогда еще наш дом не был телефонизирован.
В квартире 30 жили разные люди. Будто командировочные, они менялись как в калейдоскопе.
За то в тридцать первой жили Ковальчуки, папа, мама и сыновья. Еще была бабушка. Валерка был на год старше, на тот самый год. А Пашка, на год младше нас. Это обстоятельство вынуждало Валерку водить дружбу с нашей кампанией. Иначе он не взглянул бы на нас дважды. Но вот братец, он тянулся к нам, а мы к Валерке и это сплачивало наши ряды.
В последней тридцать второй квартире жила семья Серобабы. Дядя Ваня работал на шахте. Он был, пожалуй, самый старший из всех мужчин в доме. А тетя Женя работала квасницей, то есть продавала из бочки квас. За это ее так и звали, Женька-квасница. Где она работала в зимнее время, никто из нас не знал. Дочь Валя дружбы ни с кем не водила.