Чтение онлайн

Дома глянуть было некуда, кроме телевизора и балкона. Окна никакой информации не несли. А с балкона были видны поля, ставки, рощи, пока наш дом был крайним. Потом часть пейзажа загораживали вновь построенные дома. Бабушка, стоя на балконе, кричала кому-то вниз:

– Почем помидоры везут?

– По пять,- снизу отвечали.

– Подождем, завтра по три должны привезти. Или взять чуток, килограмм пять.

До сих пор не перестаю удивляться дружной сплоченности жильцов дома. Намучавшись летним солнцем, от которого никакого спаса не было, мужчины собрались, взяли лопаты и пошли в ближайшую рощу за деревьями. Я тоже участвовал в этом походе, меня даже обнюхала собака охранника и ткнулась своим мокрым носом. Оказалось, что роща, не роща вовсе, а лесопитомник, в котором выращивали саженцы. Нас готовы были задержать, но после того, как выяснилось, что саженцы нужны нам домой, все разрешилось самым благоприятным образом. Накопали сколько надо, принесли, высадили и еще разбили палисадники вокруг всего дома. Женщины наперебой высаживали разные цветы, жители первых этажей безвозмездно лили воду на растения, заботливо собирали семена на следующий сезон.

Мы же искали, как себя занять и быстро выучились играть в прятки, войнушку, мазилу или клё-клё и коли коло. Это не считая запрещенных игр в пристенок, триньку, ножичка.

Прятки знают, конечно, все. Отличие составляют многочисленные считалки, которые мы с удовольствием меняли на новые, при всяком удобном случае. Изредка задавались новые условия. Кроме, "не прятаться под маслом, около масла", и т.д., запрещалось еще какое-нибудь действо. Например, играли мы как-то в "панаса". Это когда кто-то водит с завязанными глазами, а остальные пытаются увернуться. Часто мы играли на площадке детского сада, с которой нас постоянно гнал сторож, а мы с завидным упрямством лезли и лезли через забор. И вот, в просторной беседке я мне пришло в голову подтянуться на стропильной балке, удерживающей крышу. Моему примеру последовали другие участники игры. Бедняга, водивший в тот раз, был особенно неудачлив. Он слышал наши голоса, звуки ног, перебегающих из угла в угол, но не мог взять в толк, куда деваются люди в закрытом пространстве. После этого некоторые наотрез отказывались играть, если будут прятаться таким вопиющим образом. Хотя они не прочь были использовать этот метод, если включался новый игрок, который о новой методе пребывал в безвестности.

При игре в войнушку делились, как правило, по подъездам. Если был значительный перевес сил, кто-то добровольно или принудительно переходил в стан противника.

Дома заботливо сберегалась тонкая, миллиметров пять, сталистая арматурина, которой играли в мазилу. Мазила, это когда ставились одна на другую две жестяные банки, на разном удалении проводились черты, и указывалось, какого уровня мастерства могут пытаться этим стальным прутом попасть в банки. Мазила, лейтенант, капитан, снайпер. У кого не было прута, тот мог отломать ветку, или найти подходящую палку, правда, при условии, что строгая комиссия одобрит сей предмет.

Особо нас интересовали игры с транспортом. Старшие дети зимой цеплялись за борт редких грузовиков и мчались на подошвах по укатанному снегу. Нашей возрастной группе это было не по росту. Зато мы с радостью оглашали окрестности самодельными самокатами из двух досок, одна их которых имела подшипники. Подшипники тщательно вываривались дома на печке в солидоле, после чего конструкция собиралась и эксплуатировалась. Я долго приставал к отцу с просьбой построить и мне самокат, но просьба была выполнена не адекватно. Самокат мне купили. Был он немецкий, с надувными колесами, тормозом и регулируемой высотой руля. Такая модель повергла в шок всю дворовую ребятню, каждый хотел прокатиться, но разочарованно возвращал назад. Самокат был бесшумным, тормоза, руль, конечно, хорошо, но как быть с неповторимым драйвом езды на подшипниках? И я продолжал ездить на нем один до того возраста, когда все начали пересаживаться на велосипед.

Разочарования следовали одно за другим. И лучшее по качеству, ни каким образом не означало лучшее в игре. Вот, в первом классе объявили конкурс на лучший костюм утренника. К этому времени мой военный гардероб пополнился гимнастеркой, брюками и даже настоящей буденовкой с большой красной матерчатой и маленькой металлической звездой. Лучшего костюма Мальчиша-Кибальчиша ни у кого не было. И вполне естественно, ввиду отсутствия всякой конкуренции, первое место было за мной. Так я полагал. Для достижения максимального реализма на конкурсе я еще и разулся, хотя учителя громко протестовали. Предстояло выбрать победителя среди бурых медведей, зайчиков и снежинок. Мальчиш-Кибальчиш был вне конкуреции! Идеологически выдержан, патриотичен, реалистичен, до слез. Но, выбрали девчонку, назвав ее Мальвиной! Неслыханная аполитичность! К тому же не было Буратино! Или хотя бы Артемона! Все учителя тут же были признаны мной белогвардейцами, фашистами и Бармалеями в одном лице. Нет, они были значительно хуже! Исключение составляли математичка, которая имела ко мне подход, химичка, потому что каждый урок сопровождала взрывами и пожарами, ну, на худой конец, красивыми кристаллами. И историчка, которая иногда замещала нашу, законную, и всякий раз рассказывала удивительнейшие истории о старых замках с привидениями или о пиратах. Остальные учителя до самого выпуска несли на себе несмываемое пятно ничего в жизни не понимающих людей, поборников вопиющей несправедливости.

В доме часто было темно. Темнота в комнатах. Опять выключили свет. Раньше очень часто и надолго выключали свет. Телевизор и так работал пару часов утром и несколько передач вечером. Все, кроме отца, собрались на кухне. Зажжены все конфорки печки и при этом освещении домашние делают какую-то работу и ведут оживленную беседу. Мне по малолетству приходится сидеть рядом и скучать. Редкие проезжающие двором машины заставляют всех бросаться к окну. Может монтеры едут включать свет? Но, нет. Снова нет. Калят нож на огне и подрезают, подплавляют капроновые ленты моей сестры, концы которых каждый день растрепывались вновь. Отец в соседней комнате спит перед ночной сменой. Тоска.

Вдруг раздалась музыка и голоса!

– Свет дали?

– Так, нет света, темно везде!

– А, что ж это?

А это в соседней комнате вдруг заработал собранный отцом транзисторный приемник. Молчал-молчал, и тут вдруг заговорил! Собраный навесным монтажом на политурке какой-то старой книги. Из затрапезного динамика едва слышно доносился репортаж с хоккейного матча. Сколько радости это принесло всем домашним!

А начиналось это так. Отца забрали с приступом аппендицита в больницу. После операции мы навещали его в больничной палате. Рядом с ним лежал человек без ног. Как позже выяснилось, это был уличный фотограф дядя Володя. Одновременно Владимир был еще и радиолюбителем. Из больницы отца привезли домой с журналом "Радио". Помню, заходили как-то к Владимиру домой, разговора не помню, но после этого в отцовском столе появились зеленые диоды ДГ-Ц, шляпки с ножками транзисторов П-401 и МП-25 и прочий радиолюбительский набор. Стали накапливаться журналы "Радио", схемы на тетрадных листках бумаги. Апофеозом был заработавший ни с того, ни с сего приемничек. Потом были различные елочные гирлянды, антенны для второй программы телевидения, ещё что-то. Но, эффект от приёмника превзойден не был.

Взрослея, я изучал старые радиолампы, какие-то железки от радиобуя, подаренные однополчанами на летнем отдыхе. Перелистывал журналы "Радио" и начал мечтать собрать приемник, чтобы не хуже отцовского разговаривал.

Как-то теоретическая подготовка перешла в практику. Набравшись смелости, я собрал детекторный приемник, который так и не заработал. За ним последовал однотранзисторный приемник. Тишина.

Затем на двух транзисторах. Молчок.

На трёх. Не работает.

То же самое с приемником на четырех транзисторах.

На такой же книжной картонке как у отца, навесным монтажом я собрал схему на пяти транзисторах. Без особой надежды подключил старенькие батарейки и тут же услышал шум эфира! Покрутил настройку и нашел "Маяк"! Затем еще несколько станций. Приемник работал до той поры, пока батарейки окончательно выдохлись.

Потом был генератор для изучения азбуки Морзе, усилители и конвертеры и прочий доступный репертуар. Накопив детальки и материалы, проштудировав статью о пятнадцатиламповом приемнике коротковолновика, я начал постройку с того, что испортил лист гетинакса, вырезав из него шкалу и разметив на ней килогерцы пяти диапазонов. Надо ли говорить, что этот приемник не только не заработал, но и до конца не был собран.

Потом была школа радиотелеграфистов при СЮТ. Коллективная радиостанция. Первый позывной. Первый передатчик из генератора сигналов и усилителя мощности, от которого пел соседский утюг и светились пуговицы огнями Святого Эльма. Антенна, чуть не утащившая меня с крыши девятиэтажки. Первые радиосвязи и первые QSL карточки. Разные трансиверы, приемники.

Но первый приемник, мой первый заработавший приемник на пяти транзисторах, безусловно, был подобен первому шагу человека на Луне. И, если бы батарейки не были таким дефицитом...

Дом мы покидали редко. Разве что когда уходили в детсад, позже в школу, или когда уезжали в отпуск. Это всегда было неожиданностью, хотя мы ждали этого прекрасного момента еще с зимы. Но вдруг родители приходили раньше времени с работы и заявляли, что сегодня едем в отпуск. За малостью лет я был освобожден от сборов и только путался под ногами. Потом подъезжала машина, обычно "Волга", и мы катились на вокзал. Часто в аэропорт. Поездом было тоже интересно ехать. Мы с сестрой искренне удивлялись самым разным цветам мороженого, которое отец покупал на всех остановках. Особенно нравились синие, белые и красные огоньки, мелькавшие за окном в темноте. Путь наш лежал в Очаков, на последнее место службы отца и где оставались его сослуживцы. Очаков неизменно оставлял самые солнечные воспоминания. В отличие от Евпатории, куда нас занесло однажды, так сказать, для разнообразия. Евпатория не понравилась сразу и навсегда. Причин тому было множество. Во-первых, мы взяли с собой Людку из восьмой квартиры. Она оказалась мямлей и по каждому поводу ныла. Дома она годилась на роль невесты, но на отдыхе была невыносима. Во-вторых, в Евпатории я впервые увидел реактивные самолеты и они меня страшно испугали. Представьте, я, ничего не подозревая, гулял среди цветов и кипарисов во дворе, как, вдруг, раздался сильный свистящий шум, и над крышами промчалась тройка МИГ-15, дребезжа каким-то металлом внутри двигателей. Я бросился в дом ища защиты, весь в слезах и истерично крича: "война, началась война!". Для меня, четырех лет от роду, реактивная авиация была слишком большим испытанием. В-третьих, на пляже и в городе было полно детей инвалидов, Евпатория считалась курортом именно для них. Зрелище увечных детей оказывало мрачное воздействие. В-четвертых, дети эти постоянно терялись и гнусавый голос репродуктора бесконечно повторял: "потерялась девочка Надя, родителей просят подойти к спасательной станции, потерялся мальчик Сережа, родителей ждут на спасательной станции". В-пятых, в Евпатории нечего было есть. Это в то время, когда родители перенесшие голод, пичкали своих деток с утра до вечера, а самый популярный вопрос знакомых, звучал так: "где отдыхал? На сколько поправился?" И тут малюсенькие невкусные порции и отсутствие доппайка в виде рыночной еды, никакой рыбы, никакого мяса! В один голос мы заявили, что хотим в наш Очаков, даже согласны на обеды в кафе "Чайка", только бы отсюда уехать. Поскольку мы все были единодушно против Евпатории, на третий или четвертый день собравшись, очутились на пароходе в Одессу. И это было в-шестых, почему никогда нас больше не тянуло в Евпаторию. Пароход грузился весь день и отошел от пристани только в сумерках. Только мы расположились в каютах, только начали знакомиться с окружающим пространством и пытаться открыть иллюминатор, нас стали грызть блохи и клопы, чего мы не видели за всю свою жизнь. Вдобавок ко всему, не успели мы поужинать, как раздалась пронзительная сирена, сигнал тревоги. В панике все бросились на верхнюю палубу, в коридорах толчея, дети плачут, взрослые в истерике. На палубе капитан объявил, что это была учебная тревога, чтобы все знали как себя вести в случае настоящей, как надеть спасательный жилет, куда выходить на палубу. Кое-кто хотел набить ему морду, а может и набил, не помню, меня отвлекала продолжающаяся паника, только обратно в каюту мы решительно отказались следовать, расположившись в шезлонгах на палубе. Я угрелся и уснул, а когда окончательно проснулся, оказалось, мы уже были на берегу в славном городе Одессе. И вы хотите, чтобы мы хоть раз еще побывали в Евпатории? Да ни за что на свете! Из Одессы в Очаков летал маленький самолетишка Ан-2, и это тоже было мучением, поскольку кроме гигиенического пакета я ничего не видел и ничего не помнил. Зато в Очакове...