Чтение онлайн

– Это ботанический сад, – пояснил Санджай, не отрывая глаз от дороги, на которой царило оживленное движение. – А слева – знаменитый Центр медитации Ошо.

– О, йоги! – воскликнула я, вспомнив желание, записанное в дневник. У огромных ворот с рамкой-металлоискателем стояло несколько фигур в одинаковых бордовых одеяниях. – А давайте туда зайдем?

При этих словах лицо Санджая окаменело. Плотно сжатые челюсти, взгляд – строго перед собой.

– Вы хотите провести время в ашраме Ошо? – через минуту напряженного молчания спросил он. – Если да, то приготовьтесь сдать анализ на СПИД. Десять долларов.

– Это еще зачем?

– Правила Ошо просты – все свободны в выражении своих чувств и желаний. А если люди счастливы и расслаблены – это дает колоссальный выход сексуальной энергии. И каждый удовлетворяет ее по-своему.

– Там проходят оргии?! – невольно воскликнула я.

Санджай улыбнулся.

– Нет, от диких оргий уже отказались.

– А откуда вы знаете?

– Я там был.

Я подняла брови, по всем канонам индийского танца выражая любопытство.

– Вам сколько лет? – покосился на меня Санджай.

– Скоро двадцать.

– Когда будет двадцать один, тогда и поговорим о медитациях в Центре Ошо.

– В России совершеннолетие наступает в восемнадцать, и я уже держала в руках «Камасутру», – выпалила я.

– Пробовали?

Краска залила мое лицо. Полуопущенный взгляд выразил смущение. Я хорошая ученица и многое запомнила из уроков Анилы.

Немного помолчав, я гордо подняла голову. Чего это я смущаюсь? Да, я ни разу не была с мужчиной, но любопытство – одна из особенностей слабого пола. И потом, разве «Камасутру» не написал монах, ни разу не познавший женщину и испробовавший все сто поз со статуями?

– Санджай, вам сколько лет?

– Двадцать четыре, – ответил мой спутник. Брови на его лице ожили.

Ага, любопытно?

– Вот когда вам будет двадцать пять, я поделюсь с вами впечатлениями о «Камасутре».

Санджай громко рассмеялся.

– Что? – насторожилась я.

– На следующей неделе встречаемся. Мне как раз исполнится двадцать пять.

– Шайтан! Но раз уж мы так быстро перешли к вопросам секса, предлагаю друг к другу обращаться на «ты».

– Согласен.

Сразу чувствуется, что Санджай учился в Питере, с другими индусами такая вольность наверняка не прошла бы. Высадили бы прямо на дороге.

Остальную часть пути Санджай нет-нет да и косился на меня и хмыкал. Я же отвернулась в другую сторону, делая вид, что любуюсь природой.

В кафе с непроизносимым названием нам подали завтрак на огромном медном подносе с множеством чашечек. В центре стояло блюдо с ярко желтым рисом – единственное из еды, что я хорошо знала.

– Будем есть руками, – предупредил Санджай. Конечно, после дороги мы их помыли, но я никак не думала, что мне не дадут вилку.

– Дотрагиваясь до пищи руками, – продолжил мой сотрапезник, – мы, помимо обоняния, зрения и вкуса, включаем осязание. Чем больше чувствуем, тем богаче вкус пищи. И не удивляйся, если тебе кто-нибудь предложит съесть из его рук. Это знак уважения.

– Пожалуйста, только не делай этого, – взмолилась я, когда Санджай зачерпнул соус кусочком хрустящего плоского хлеба доса.

Мужчина улыбнулся.

Губы у него тоже были замечательные. Достаточно крупные, но четко очерченные. И я получала чувственное удовольствие, наблюдая за тем, как он ест. Что говорить, от его взгляда я млела не меньше.

– Ешь, – напомнил мне Санджай, и я опять смутилась, застуканная на прямом разглядывании. – Возьми идли. Это сладкий пирожок.

«Вот это я точно могу брать руками», – обрадовалась я, макнув белое пушистое тесто в соус. Приготовленные на пару рисовые пирожки я уже пробовала в Китае.

Назад мы ехали другой дорогой. Часть пути проходила вдоль канала. На его берегу ютились строения, которые трудно было назвать хижинами. Чумазые дети, копошащиеся в мусоре, выброшенном глинистыми водами на берег, вызывали удручающее чувство.

– Это джати. Неприкасаемые. – Санджай коротко взглянул на меня. – Сейчас их называют далиты или притесненные. Но слова сути не меняют.

– Пятая каста?

– Они вне системы варн. К джати относятся забойщики скота, кожевенники, прачки и … иностранцы, – вдруг добавил Санджай.

Я вздрогнула, и бабочки в животе прекратили свой полет.

– Ты из касты воинов?

– Да, я кшатрий. Как мой отец, дед и прадед.

– И ты не можешь жениться на той, у кого каста ниже? Я отказываюсь в это верить. На дворе двадцать первый век!

– Если ты возьмешь в руки «Hindustan Times», то найдешь объявление, звучащее примерно так: «Высокий молодой человек двадцати восьми лет, юрист, из хорошей семьи кшатриев, ищет образованную девушку двадцати пяти лет для создания семьи. Каста значения не имеет». Это традиционная приписка в конце, но объявления расположены согласно кастам.

– А как же любовь?

– Если она по правилам. Семья отвернется от сына, если он возьмет в жены девушку из низшей касты, и лишь рождение внуков может их примирить. Но не факт, что это случится. Я знаю одну семью, где спустя двадцать лет стороны так и не примирились. Брак – это не результат желания, а обязательство, принимаемое на себя перед семьей. У нас практически нет разводов, поэтому важно правильно выбрать семью. Женщина, оставшаяся одна, редко когда сможет выйти замуж повторно. Ее просто не возьмут. Приданое собирается ее семьей лишь раз, а без него она никому не нужна. Участь вдовы, выгнанной из общины, не менее печальна – бритая голова и дом вдов.

– Но это же ужасно!

– Ужасен обычай сати, когда вдова должна броситься в погребальный костер к мужу. А так хоть остается жива, пусть и с бритой головой.

– Как все страшно и несправедливо.

Я надолго замолчала.

То, что я – джати, неприкасаемая, ошеломило.

Вдруг Санджай тронул мою руку, лежащую на колене.

– Не переживай, индийская семья куда лучше принимает невесту из другой страны, чем из низшей касты.