Чтение онлайн

В то время у меня во дворе, конечно же, была команда ребят, с которыми мы вместе росли, взрослели и открывали для себя все новые и новые грани этого увлекательного и всеобъемлющего явления, которое называют жизнью (о как загнул!) Штаб нашей команды располагался на огромном дереве, растущем в нашем дворе. Конечно, центральный и самый удобный трон, устроенный на разветвившейся натрое толстой ветке, был мой, но и у каждого из ребят было своё облюбованное и оборудованное место. Когда команда собиралась в штабе, это была сюрреалистическая картина: громадное дерево, на котором штук десять-двенадцать тёмных комков. Что-то вроде «Грачи прилетели» Саврасова, только грачи – здоровенные, по 20–25 килограммов каждый.

Так вот, с появлением у меня «Орлёнка» я начал думать о создании мобильного подразделения в нашей команде, потому что, кроме меня, ещё у трёх или четырёх ребят из команды были такие же «взрослые» велосипеды. Мой «Орлёнок» ночевал в «сарае»: в подвальном помещении нашего дома находились «сараи» – небольшие кладовки, по одной на каждую квартиру. На четвёртую ночь мой велосипед украли. Это была неприятность, но почему-то совсем не горе. Через несколько дней воришек поймали. Это была группа взрослых парней, которые обносили «сараи» жилых домов в нашем районе. Их посадили и обязали выплатить стоимость похищенного всем пострадавшим, и мы, по-моему, даже дважды получали какие-то денежные переводы… Но мобильное подразделение у нас в команде так и не появилось, и к великам я с тех пор отношусь как-то спокойно, что ли.

А наше штабное дерево через пятьдесят лет спилили, потому что через наш двор проложили воздушный мост-путепровод через железную дорогу.

Наши дом и школа находились рядом с целым районом разных кладбищ: тут и Братское, и Райниса, и два Лесных, и Гарнизонное. Между домами и кладбищами – трамвайные пути.

В Латвии существует целая культура ухаживания за могилами. Именно поэтому есть такой старый анекдот.

Еврейская мама учит сына:

– Сыночка, первая жена должна быть еврейкой, тогда и дети у тебя будут евреями. А вторая – русской.

– Почему? – спросил сын.

– Они умеют любить и готовят очень вкусно. Ну а третья должна быть латышкой, – и, не дожидаясь вопроса, пояснила: – Прекрасно за могилкой будет ухаживать.

Это правда: кладбища в Риге чистые и ухоженные, и часто люди просто гуляют там, как в парках. Есть какие-то дни в году, когда на могилках зажигают свечи. Вечером в такие дни, если посмотреть из трамвая в сторону кладбища, можно увидеть, как в темноте дрожат огоньки – красиво и торжественно. На следующий день после таких «свечных» дней мы, мальчишки, ходили и собирали остатки свечей. Многие были практически целыми – значит, вчера их быстро задуло ветром. У каждого из нас дома было очень много таких белых стеариновых свечей. Я любил из них лепить. Помню подводную лодку во льдах – целая композиция, изготовленная мной на оргстекле из этого стеарина.

Был один год, когда Сашку, моего брата, отправили на несколько месяцев в Севастополь к бабушке и дедушке, он там и в школу ходил. Я уже не помню, зачем это было сделано, наверняка была какая-то причина. Мы с ним иногда писали друг другу письма.

И вот наконец пришло время Сашке возвращаться. Конечно, мы все соскучились. Я вернулся из школы и решил, что надо подготовить к его приезду какое-то торжественное действо. Придумал я следующее: в картонной коробке из-под обуви сделал из ваты торжественную парадную белую лестницу. На каждой ступеньке с двух сторон стояли белоснежные свечи. Задумка заключалась в том, что если поднести огонь к одной из них, то зажгутся все остальные, и картина станет очень праздничной. Для передачи огня от свечи к свече использовались тонкие жгутики, сделанные мною из ваты.

В центре комнаты на полу лежал ковёр, на нём стоял обеденный стол, на котором я и разместил всю композицию. Надо было провести генеральную репетицию, потому что Сашка приезжал завтра, а я ещё ни разу не пробовал запустить огонь по всем свечам. Я аккуратно установил коробку в центре стола, соединил свечи ватными жгутиками и поднёс к первой свече спичку. Жгутик загорелся и сразу упал в коробку на ступени лестницы. Ватные! Вспыхнуло всё. Я испугался. Часть горящей ваты выпала на стол, часть – на стул и оттуда на пол. В итоге картина: горит сама коробка, горят полированный стол, сиденье стула и ковёр. Я выбежал в подъезд и стал звонить и стучать в соседнюю квартиру. Оттуда выскочила мама Мишки, моего соседа, обмотанная в полотенце, – я её вынул из душа. Залетев к нам в квартиру, она быстро на кухне набрала во что-то воды и погасила пожар. Потом пришла моя мама… А дальше мне вспоминать вообще не хочется.

Первый раз родители отправляли меня одного в Крым на поезде Рига – Симферополь, когда мне было семь лет. Поезд шёл сорок четыре часа через Латвию, Литву, Беларусь и Украину. Сегодня невозможно себе представить, чтобы я отправил семилетнюю Юльку или Ольку одну в такое путешествие! А тогда – пожалуйста.

Папа с мамой завели меня в купе. Папа – тогда ещё майор медицинской службы – в форме, солидный человек. Познакомились с соседями, с проводником, с начальником поезда. Объяснили, что вот, мол, мальчик Боря едет в Симферополь, там его встретят на перроне, просили всех за мной присматривать, показали соседям и мне пакеты с едой, рассказали, что и когда нужно съесть… Поезд тронулся.

Через какое-то время появляется проводник и собирает у всех пассажиров билеты.

– Мальчик, где твой билет?

А чёрт его знает, я даже не в курсе, как он выглядит… Сердобольные соседи по купе перерыли весь мой багаж в поисках билета, я вывернул карманы. Нет билета. Расстроенный проводник говорит, что раз билета нет, то он обязан высадить меня на ближайшей станции, а это Шауляй, уже Литва… Заманчивая перспектива для семилетнего мальчика…

Проводив поезд, родители отправились на телеграф здесь же, на вокзале, чтобы дать телеграмму дяде Лёше – маминому брату, живущему в Симферополе – с указанием номера вагона и подтверждением моего отъезда, чтобы он меня встретил. Папа опускает руку во внутренний карман кителя за ручкой и… достаёт мой билет! Могу себе представить его реакцию. В итоге папа бежит к начальнику вокзала, по рации передают информацию обо мне на ближайшую станцию (как я уже сказал, это – Шауляй), там мне выписывают дубликат билета.

Но я-то, сидя в поезде, об этом ничего не знаю. Сижу и планирую, как буду добираться до Риги. В Шауляе зашёл наш проводник и сказал, что всё в порядке, ему передали дубликат билета. Вот такое было начало у моих крымских путешествий.

Учился я хорошо, даже очень. Особенно мне нравилась математика. В четвёртом классе на соревнованиях по математике я занял первое место в школе, решив тридцать семь задач за отведенное время, а серебряный призёр решил только девятнадцать. Как? Очень просто. Перед соревнованием я громко спросил, обязательно ли писать вопросы перед выполнением действий и можно ли записывать по несколько действий сразу, в одном выражении. Оказалось, что необязательно и да, можно записывать несколько действий в одном выражении. В итоге каждая задача представляла собой одну формулу со скобками для упорядочивания последовательности действий без всякого текста. Например, задачка: один землекоп выкапывает 35 м3 земли за 7 дней. За сколько дней он может выкопать 20 м3? Все мои соперники продолжали записывать текст вопроса перед каждым действием: сколько земли может выкопать один землекоп за день? Затем действие: 35 м3: 7 = 5 м3.

Следующий вопрос: за сколько дней один землекоп может вырыть котлован объёмом 20 м3? 20 м3: 5 м3 = 4.

У меня эта же задача выглядела так: 20: (35: 7) = 4.

Такой подход позволял значительно сократить время оформления решения.

Когда наша учительница ушла в декрет, её замещала какая-то пожилая злобная тётка. Помню, как она мне в первом классе поставила двойку или тройку за контрольную по арифметике. Начинаю выяснять, почему. Оказывается, если два разделить на два, должен получиться ноль, а у меня, бестолкового, написано один, и учителем красными чернилами исправлено на ноль. Поднимаю руку и начинаю спорить. Она мне: «Ты что, меня учить будешь?» Дошло до того, что я беру два карандаша, делю их на две кучки: «Сколько карандашей в каждой кучке, тётя-учитель?» Она с криком выходит из класса, а потом через минут пятнадцать возвращается и говорит: «Да, Боря, ты прав, это я с алгеброй перепутала». Я тогда не знал, что такое алгебра, но она мне сразу не понравилась, раз там два делить на два будет ноль.

Первую мою учительницу звали Алла Ильинична Козырева. Молодая красивая женщина, которую мы все любили, и она очень хорошо относилась к нам. Отдельное приключение было, когда её сыну Илюше исполнилось два года, и мы решили сделать ему подарки. Собрали денег, кто из копилок, кто у родителей попросил, накупили игрушек. Хорошо помню среди них большой белый пароход. Кто-то узнал адрес Аллы Ильиничны, и мы на трамвае поехали искать их дом. Нашли, положили подарки под дверью, позвонили и убежали… Надеюсь, что все эти подарки мы оставили под правильной дверью.