Чтение онлайн

Еще многое зависело от того, как офицер после первого пребывания в Афганистане определил себя психологически и профессионально. Я имею в виду, что каждый для себя уяснял, кто он – офицер мира или войны, что для него интереснее, легче – жить, воевать, принимать правильные решения в любой обстановке, безболезненно воспринимать погодные, полевые условия быта, переносить разлуку с семьей или все время что-то строить в мирной обстановке, бесконечно красить бордюры, наводить марафет с каждым приездом начальства, участвовать в строевых смотрах. Врать нечего, в мирной жизни спокойнее и надежнее, не без нервов, но все-таки на войне лично я чувствовал себя на своем месте.

Мое мнение: офицерские кадры ВС СССР были подготовлены училищами, академиями и повседневной воинской жизнью хорошо, плюс патриотизм, оптимизм и способность переносить любые тяготы и лишения; уверен, оценка должна быть по офицерам «очень хорошо». Оценку «хорошо» я бы поставил и основной массе прапорщиков, многие из них действительно являлись первыми помощниками офицеров, а когда было необходимо, и заменяли их в строю. Я сам прошел переход от мирной жизни к боевым действиям и видел, как это происходит с другими офицерами. Встать в боевой строй требовалось за минимальное время, и замена боевого офицера сменщиком, как правило, проходила безболезненно. Это говорит о том, что суворовский принцип «Тяжело в учении – легко в бою» и современный «Учить войска тому, что необходимо на войне, в мирное время» в войсках осуществлялись правильно. Другое дело – вопрос боевого опыта, он приходил со временем, от операции к операции, и трудно было ждать от новичка всегда обоснованных решений. На то и существовал офицерский коллектив, заместители, готовые помочь и передать боевой опыт. Все зависело от разумности командира и его психологической устойчивости, готовности выслушать чужое мнение, подавить свои амбиции и принять единственно правильное, как говорят, целесообразное решение, и задачу выполнить в полном объеме, и не допустить гибель подчиненных ему людей, да и технику беречь, что тоже не самое последнее в бою.

Командир – основа любого подразделения. От его человеческих качеств прежде всего, а затем и командирских, зависит жизнь, здоровье, психическое и нравственное благополучие его подчиненных. Я уже забыл, что дало мне какой-то толчок, но на третьем курсе военного училища в часы самоподготовки очень часто посещал читальный зал и читал журналы по психологии и педагогике. Интересовало многое, самое интересное выписывал в отдельную тетрадь: роль лидера, как стать лидером в коллективе, психологическая совместимость коллектива. Уверен до сих пор, что психологии в училищах и академиях уделялось недостаточно времени и внимания. Считаю, что многое из того, о чем я узнал из журналов, применял в жизни, помогло мне с формированием воинских коллективов. Научился составлять небольшие психологические портреты подчиненных, определять неформальных лидеров, ведущих и ведомых. Из ведущих готовил своих младших командиров, не хуже выпускаемых из учебных подразделений, но во многом и лучше.

То, что не все приходившие из учебных подразделений младшие командиры были подготовлены соответствующим образом, в армии общеизвестно. Но их недостатки касались в основном не боевой и политической подготовки, а заключались в психологической непригодности, неспособности быть лидерами в отделении, взводе, потому что они таковыми не являлись ни в школе, ни во дворе, ни в «учебке». Так как «пусто место не бывает», его занимали неформальные лидеры, и если это вовремя не замечал командир-офицер, то в подразделении распоряжались не младшие командиры, а группа, подчиняющая своим интересам солдат. Все это вело к тому, что в армии называется «неуставными взаимоотношениями».

Теперь о взаимоотношениях уставных и неуставных, воинских и человеческих, братских и товарищеских. Сейчас, тридцать лет спустя, помню только хорошее, понимаю, что идеализирую, а надо сказать и написать только правду Вспоминаю один очень грустный и трагический случай.

В середине лета 1981 года в подразделение прибыл водитель уазика коменданта. Военный комендант назначался из заместителей командира зенитного полка, но в это время бывший уехал по замене, а новый не прибыл. Я исполнял обязанности и командира подразделения, и военного коменданта города. Для решения различных задач приходилось выезжать и на бронетехнике, и на легковых автомобилях. Из легковых были военный УАЗ и «Тойота», подаренная комендатуре президентом хлопкового завода. Перемещение по городу на гусеничной БМП, из-за работы дизеля и лязга гусениц, давало возможность противнику успеть скрыться или, наоборот, спланировать засаду. Поэтому если официальное патрулирование города велось на штатной бронетанковой технике, то для встреч с местным афганским руководством или нашими советниками я использовал автомобили, чтобы меньше привлекать внимание местного населения. Также легковые автомобили использовались в разведывательных и специальных операциях. Количество легковых машин в разное время было от двух до четырех. Душманы после ночного «посещения» оставляли группы в различных частях города для организации нападения на советские воинские колонны или отдельных военнослужащих. При перемещении на УАЗ нас не часто, но обстреливали, поэтому я инструктировал (учил) водителя, что его главная обязанность – вывести машину из-под обстрела, не растеряться, не хвататься за автомат, а выполнять свою задачу. Ко многому привыкаешь, и если для меня такие обстрелы были ожидаемы и даже привычны, то для молодого солдата это был сильный стресс. Каждый выезд воспринимался им поначалу очень болезненно и с испугом. Несколько раз во время обстрела в городе он терялся, останавливал машину и пытался из нее выскочить. Я видел, что это происходит не из-за его природной трусости, а просто парень терялся и не знал, что делать в опасных ситуациях. Пришлось даже организовать внутри нашего расположения тренировки с ложными обстрелами машины холостыми патронами и учить его не останавливать, не глушить машину, не вилять по дороге, пытаясь скрыться за деревьями, а, увеличив скорость, уезжать из-под обстрела. Через месяц наших совместных поездок он довольно уверенно управлял машиной в сложных ситуациях и даже так разгонялся, что иногда проскакивал мимо нужного мне места встречи. Ездить и беседовать с ним было интересно. На «гражданке» он увлекался музыкой, играл на гитаре, интересовался жизнью и творчеством различных музыкальных групп, в том числе и зарубежных. Я из-за службы почти ничего об этом не знал, и мне было любопытно. Здоровьем и физическим развитием, к сожалению, он похвастаться не мог, физкультурой не увлекался: школа, дом и музыкальные интересы, которые занимали все оставшееся от учебы время. Во дворе, где жил, тоже, по-моему, он своим парнем не был.

Но человек хороший, добрый, отзывчивый. Учил играть на гитаре солдат, в свободное время, вечером, устраивал по моей просьбе и совместно с замполитом роты концерты и лекции. В однообразии боевой жизни солдатам да и офицерам эти концерты нравились, а те, кто в это время находились на боевом дежурстве в городе, просили для них повторить, пусть даже и за счет сна и отдыха. Потом УАЗ сломался, полетел задний мост, наступила для водителя полоса ремонта. Солдаты шутили, что он специально сломал машину, чтобы не ездить под пулями.

Так и чередовались поездки с ремонтами, обстрелы с относительно спокойной жизнью. А однажды вечером, после вечерней поверки, прибежал замполит и доложил, что с водителем стало плохо, потерял сознание, видимо, сердце. Когда я примчался в палатку, там уже находился командир отделения, сержант, делал ему искусственное дыхание. Я принял решение доставить афганских докторов из больницы. Везти в наш госпиталь было долго и очень опасно, я связался с губернатором, и он дал команду выделить врача и фельдшера с кислородными баллонами. Привезли двумя БМП, несколько раз машины обстреливали, так как был поздний вечер и в городе находились душманы. В общем, как ни старались – искусственное дыхание, массаж сердца, кислород, – ничего не помогло, через 50 минут доктора сказали, что бесполезно, он умер. Солдаты пытались надавить на врачей, обвиняли, что не хотят вылечить, но я и сам видел, что все кончено. Доложил наверх, предположил, после краткого расследования, что сердце молодое, неокрепшее, может, и больное, не выдержало череды смен стрессов и покоя. Я не был полностью в этом уверен, что-то меня настораживало, хотя все произошло почти на глазах замполита. Ночью, часа в три, я встал и решил осмотреть тело, которое находилось в караульном помещении. Я думал, что если были какие-то побои, то они должны оставить следы, но тело было чистое, без ссадин и синяков. На следующий день приехал следователь, проводил разбирательство, мы все попрощались с покойным как с солдатом и товарищем, погибшим в бою. Следователь забрал тело, которое потом самолетом отправили в Кабул для медицинского обследования, вскрытия и установления причин смерти. Недели через две мне сообщили, что уголовное дело закрыто: вскрытием установлено, что смерть наступила от внезапной остановки сердца, вызванной хронической сердечной болезнью с детского возраста и пережитых стрессов и нагрузок. Также было сказано, что военно-врачебная призывная комиссия не могла определить болезнь сердца без специального обследования, а жалоб от призывника не было. Казалось, на этом все и закончилось.

Прошел почти год, наступила весна 1982-го, а с ней и увольнение солдат, отслуживших два года. Ко мне, уже начальнику штаба батальона, обратился сержант, командир отделения, оказывавший первую помощь и делавший массаж сердца и искусственное дыхание, и сказал, что это он убил водителя, по неосторожности, ударив его кулаком в грудь. Этот сержант был одним из лучших младших командиров и бойцов, воспитывался в детдоме, женился перед армией на однокласснице, у него родился сын, когда он уже служил. На операциях отличался особым мужеством и храбростью, был представлен к медали и ордену. До отъезда в Союз оставалось два дня. Сознаюсь, совершил должностное преступление, стал его отговаривать писать официальный рапорт. Я думал, что война уже отняла жизнь у одного молодого парня, а сейчас ломает судьбу второго. Мои уговоры ни к чему не привели, я даже позвал капитана-следователя, с которым дружил, и ему все рассказал. Поразмыслив, он тоже принял мою сторону. Но сержанта ни в чем убедить не удалось. Он резонно говорил, что совесть замучила, друзья-солдаты не так стали к нему относиться, он уже и смерти в бою искал, но даже ранен не был, все это видели, кто знал, но простить не смогли.

Делу дали ход, сержант был осужден и еще около года провел в тюрьме. Когда его выпустили, он написал мне письмо, что встретился с женой, сыном, устроился на работу и думает навестить родителей погибшего от его руки солдата. Вот такая грустная история о неуставных взаимоотношениях и неутраченной совести.

Как офицеров, так и солдат можно подразделить на тех, кто приспособлен к боевой обстановке, и таких подавляющее большинство, и тех, кто себя в бою не видит и этого даже не всегда стесняется, и это правильно. Как и в жизни, каждый должен заниматься тем, к чему у него лежит душа, к чему более приспособлен, подготовлен, что лучше получается. Сами знаем, что может натворить человек, занимающийся не своим делом.

Наблюдая в различной обстановке людей, обнаружил, что окружающие довольно снисходительно относились к тем, кто честно признался, что «это» он не сможет. Все-таки рядом с собой в бою хочется видеть уверенного, смелого товарища и воина. Ну и тот, кто не уверен в себе, лучше пусть занимается тем, что умеет хорошо, например, готовит пищу или ремонтирует обмундирование и так далее.

В каждом подразделении, от роты и выше, а также у командира отдельно стоявшего в охранении и на блокпостах взвода были так называемые ординарцы. В старой русской армии их называли денщиками. Они были не предусмотрены никаким штатным расписанием, но должностные лица обо всем знали и, к счастью, – хватало ума – не пресекали этого.

Каждый командир (настоящий) определял для себя через минимальное время командования, кто и на каком месте будет хорош в бою, какие особые задачи будет выполнять тот или иной подчиненный, а кого в бой брать нецелесообразно или только в крайнем случае. Последние и назначались ординарцами, поваров (квалифицированных поваров на все заставы, естественно, не хватало) выбирали сами – кто лучше готовит и любит это делать и т. д. Уверен, что это делалось правильно, сколько жизней было спасено командирами, которые умело вычисляли не приспособленных к бою людей. И вообще, существовало немало небоевых должностей, на которые необходим был особый отбор. Например, работа в морге. К сожалению, приходилось посещать это заведение не раз, в основном для опознания погибших военнослужащих, или для уточнения причины гибели (например, из какого оружия было нанесено смертельное ранение), или для прощания с друзьями. На работу в морг назначить по приказу невозможно, там смогут трудиться люди особого склада характера, наклонностей, умеющие работать в такой обстановке. Так что на войне любой хороший специалист в своей сфере всегда вызывает уважение окружающих его людей.