Чтение онлайн

Теперь о национальности. В Афганистане служили военнослужащие всех национальностей, которые проживали на территории СССР. Отметить и выделить какую-то особо не могу. Рота, которой я командовал, на 70 % была призвана из Казани и Татарстана, бойцы просто замечательные, и не показной лихостью, а мужской мужественностью. Кстати, в призыве из Татарстана были и татары, и русские. Механик-водитель БМП, татарин, во время ночного боя в городе, когда оперативная группа в составе взвода пробивалась к блокированным душманами царандоевцам, получил тяжелое ранение в ноги. Это был выстрел из гранатомета. Ноги ему ампутировали чуть ниже колен. Месяца через три я получил от него письмо из Казани примерно следующего содержания: «Я очень рад и счастлив, что родился и вырос в СССР, несмотря на то что у меня нет ног, я смог поступить в КГУ на исторический факультет, спасибо Вам, что вытащили меня из БМП и вовремя доставили в медсанбат, и спасибо стране за то, что не бросила и дала возможность инвалиду учиться и получить высшее образование». Ни строчки упрека за то, что воевал и стал инвалидом; да страна должна перед ним на коленях стоять, выпрашивая прощение и объясняя, зачем, почему и во имя чего он оказался в чужой стране, а ему, инвалиду, и другим «афганцам» в начале девяностых говорили «мы вас туда не посылали» и презрительно называли убийцами и «цинковыми мальчиками».

Командир 1-го взвода был киргиз, старший лейтенант, лучший командир взвода в батальоне, одним из первых в полку был награжден орденом. Командир 2-го взвода, узбек, выпускник алма-атинского военного училища 1980 года, храбрый, иногда, как говорят, «любящий помахать шашкой», но честный и мужественный офицер. После Афгана, во время событий в Фергане, работая в военкомате, добровольно пошел в заложники, чтобы за это освободили женщин, мужчин и детей. Его друг, однокашник по училищу, командир взвода, таджик, стал Героем Советского Союза. Третий выпускник этого же училища, украинец, в полку имел славу одного из самых боевых, храбрых и удачливых командиров. Было им в это время по 22 года. Мой командир 3-го взвода, старший лейтенант, русский, выпускник московского военного училища, добился отправки в Афган, писал рапорты, не хотел прятаться за спину отца-полковника. Очень чистый, честный и храбрый человек, погиб в октябре 1982 года под Айваджем, прикрывая отход своих товарищей. Заместитель начальника штаба батальона, капитан, якут, полгода выполнял задачу по сопровождению колонн, находясь старшим в автомобиле с зенитной установкой ЗПУ-23-2 в кузове, так как не хватало БМП и БТР для выполнения всех задач. В полку их звали «смертниками», настолько была опасной эта задача, а защита – бронежилет и дверь автомобиля. Замполит роты, старший лейтенант, русский, во время боя под Ханабадом вытаскивал из танка раненых солдат, танк горел, мог сдетонировать в любую секунду, получил тяжелое ранение, но спас весь экипаж. Примеров множество, когда храбрость и мужество показывали и ингуши, и евреи, и туркмены, и башкиры, и многие, многие другие. Меня прикрыл от пули, а сам погиб чеченец.

Конечно, сейчас, спустя тридцать лет, воспоминания не так остры, как правило, плохое забывается, остается только хорошее, в каком-то смысле начинаешь идеализировать дорогое тебе прошлое. Собрался писать только то, что хорошо помню, и так, как я это лично воспринимал: помню много героических поступков, мужского отношения к профессии, помню и глупости, и трусость, и временную слабость, помню пьяных дураков и многое другое…

Яне знал офицеров, которые ехали в Афган только за наградами. Возможность получить должность, попутно выполняя свой интернациональный долг, – да, рассматривалась, но за орденами и медалями – слишком сомнительная лотерея. Мысли, конечно, имеются, что было бы не лишнее, ведь награждение различными знаками отличия за успехи в боевой и политической подготовке является неотъемлемой частью воинской службы. Поэтому почему бы и не помечтать, что вернешься из Афгана и вся грудь в орденах и медалях: почет и уважение и посрамление тех командиров, кто в тебя не верил, не доверял и не назначал на вышестоящие должности. Сразу вспоминается А. Твардовский, его «Василий Теркин» и рассуждения о наградах. Эти мечты и мысли, как правило, у многих проходили в первые дни войны, когда понимаешь, что думать о том, как совершить подвиг и получить орден, глупо и небезопасно. Больше думаешь о том, как выжить, возвратиться домой живым и не инвалидом, как не осрамиться перед подчиненными, товарищами и командирами, как все сделать с честью и на совесть.

В разные годы пребывания ограниченного контингента войск в Афганистане отношение партийного и военного руководства страны к награждению орденами и медалями было разным. В начале афганской кампании, года до 1982-го, награды прижимали, наградные возвращали, особенно на солдат срочной службы, правда, посмертные награды, как правило, проходили. Я слышал, этому были разные причины.

Например, в Москве считали, что награждение, особенно орденами, не соответствовало в общем-то мирной обстановке, а описанные в наградных подвиги преувеличены. Также знаю, что существовало мнение участников ВОВ, будто бы награждение боевыми орденами (которые вполне обоснованно вручались за защиту Отечества в войне против фашистских захватчиков) за выполнение интернационального долга понижает статус ордена, да и сравнивать Великую Отечественную войну с мелкими военными конфликтами нельзя.

Также имели место зависть и прижимистость кадровиков и начальников, которые по каким-то причинам в Афганистан не стремились, а значит, и награды им не светили. Рассуждали примерно следующим образом: как так, приезжает после Афгана в часть лейтенант, с орденом и медалями, его и на выдвижение надо в первую очередь, да и орденская планка больше, чем у комбата майора, а как и какие подвиги он совершал, неизвестно. К тому же его приезд и необходимость выдвижения на вышестоящую должность совсем не согласуются с планом, своих «выдвиженцев» хватает. Приведу такой пример. Прослужившего в Афганистане два года командира взвода включили в план замены по этой должности, а незадолго до замены поставили официально, приказом, на роту, да еще за подвиг представили к Герою Советского Союза. Приехал офицер в часть в Союзе, его опять ставят на взвод. Он показывает документы, а ему говорят: «Знать ничего не знаем, должностей нет. А за то, что много хочешь и говоришь, будешь ремонтировать и красить стены гауптвахты в должности Ваньки-взводного, здесь тебе не в вашем Афганистане, управу быстро найдем…» Нашему будущему Герою было двадцать четыре года, два года как военное училище закончил, кроме войны, ничего и не видел, а тут грозные отчимы-командиры. Спорить не стал, себе дороже, сказал «есть» и пошел красить стены. Через неделю в полк приезжает генерал из Москвы, его сопровождают окружные начальники всех мастей, «шишка»-то большая. Спрашивает, где командир роты старший лейтенант А. Ему отвечают, что провинился, много говорит, за это красит гауптвахту и вообще он – командир взвода. Что говорил генерал, я написать не смогу, но по-русски примерно так: «Вы что тут все, дураки, мне его в Москву забирать, завтра ему в Кремле Героя лично генсек вручает. Одеть с иголочки, и чтобы сегодня был приказ на начальника штаба батальона, раз у вас для него должности ротного нет». Вот такая смешная история со счастливым концом, правда, надо понимать, что чуть ли не единственная во всей армии, для многих она заканчивалась на первой половине.

Начальник курса в военной академии, полковник, участник войны, на которой был пулеметчиком, тоже считал, что его орден Красной Звезды отличается от ордена, полученного в Афганистане. А это был образованный воспитатель офицеров. Сыграла роль и пропаганда, которая велась через средства массовой информации, рассказывающие, как наши воины помогают выращивать рис, пасут скот и строят школы и дома культуры.

По мере втягивания войск в войну, увеличения потерь, разрастания слухов о приходивших гробах и похоронах в разных частях Союза, с началом перестройки и гласности наверху дали добро на награды. Знаю, в 1987–1989 годах, под вывод войск, награждения были самые реальные, соответствующие военной обстановке. Немалую роль в этом сыграл командующий 40-й армией, третий раз воевавший в Афганистане и знающий цену подвигам и наградам.

К своим наградам все относились очень ревностно, находили различные места, чтобы их сохранить, не потерять или чтобы не украли – всякое могло быть. Своим лучшим друзьям говорили, где находятся награды, на случай ранения или гибели, и куда их пересылать. Награждение тоже проходило по-разному, в зависимости от обстановки, отношения к этому командования, места службы и других обстоятельств. Вручали и торжественно перед строем, и в кабинете начальника отделения кадров или так: сунут картонную коробку с орденом и орденскую книжку – и будь здоров. Сейчас обидно, а тогда не всегда было до торжеств, да и внимания на это меньше обращали, главное было, что награда пришла, в своем коллективе обмоем. Отмечали и обмывали так же, как на войне: орден, медаль или звездочку за звание в кружку с водкой, выпиваешь и представляешься старшему командиру. Да, отношение к наградам было трепетное, доставались они дорогой ценой почти всем, а кому по-другому, так это пусть будет на их совести и чести.

Хочу рассказать один эпизод, характеризующий отношение солдат и офицеров к наградам. После окончания военной академии я служил на Дальнем Востоке, в Приморском крае, командовал отдельным батальоном в деревне Корфовка. Часть стояла совершенно отдельно, в тайге, в 300 метрах от китайской границы. Боевое дежурство, за проволокой, ежедневно несли более 150 военнослужащих. Первые части из Афганистана стали выходить летом 1988 года, и к нам в соединение пришло дослуживать около 100 солдат срочной службы. Почему их, в качестве исключения, не могли уволить досрочно, на три-четыре месяца раньше, я не знаю, но думаю, что такой ответственности никто на себя брать не хотел, да и прецедент создавать не решались, а могли бы.

Сто солдат распределили равномерно по отдельным батальонам. Надо сказать, что комбатом-«афганцем» в соединении я был единственным, да и офицеров, прошедших Афган, было еще мало, по два-три на батальон. Так как наш батальон единственный стоял отдельно от штаба и укомплектован был полностью, «афганцев» мне не дали, а распределили для контроля в батальонах поближе к штабу и управлению. Дня через три-четыре меня вызвали командир соединения и начальник политотдела. Когда я прибыл в штаб, мне объяснили, что солдаты-«афганцы» ведут себя вызывающе, выдвигают различные требования, на контакт с офицерами не идут и даже избили несколько солдат, служивших в батальонах с момента призыва. Меня попросили поговорить с ними, узнать их просьбы или требования и, если возможно, часть забрать к себе в батальон.

Выйдя из штаба и направляясь к месту встречи, я испытывал различные чувства. Волнение, потому что предстояла встреча с теми, кто совсем недавно вышел из района боевых действий, оттуда, где я душой еще находился, несмотря на прошедшие пять лет. И тогда, и сейчас ко всем прошедшим Афганистан я испытываю самые дружеские, близкие чувства боевого братства, как говорят, «мы с тобой одной крови – ты и я». Также я понимал, что надо обязательно справедливо разобраться, помочь, а если потребуется, и «пресечь анархию на корню», ну и конечно, мысли, что если забирать, то всех, и тогда как и где у себя в расположении я их размещу.