Чтение онлайн

В какой-то момент отчаяние захлестнуло меня с головой, как приливная волна, сметающая все на своем пути. Рассудок помутился, и я, словно во сне, спустилась на кухню. Дрожащими пальцами я выдвинула ящик и взяла кухонный нож. Свет от люстры отразился в лезвии, ослепив меня на секунду. Я вернулась в свою комнату, закрыла дверь и села на край кровати. Медленно, с каким-то отстраненным любопытством, я прижала холодное лезвие к коже, готовая вырезать ненавистный символ вместе с плотью, готовая освободиться от этого проклятия любой ценой.

Я чувствовала, как сердце колотится о ребра, словно пытаясь вырваться из груди. Воздух застрял в легких, а по спине пробежала холодная дрожь предвкушения освобождения. Еще немного давления, еще чуть-чуть, и острие войдет в кожу, разрезая ткани, освобождая меня от оков судьбы…

Мама ворвалась в комнату с криком, который, казалось, разорвал пространство между нами. Дверь ударилась о стену с оглушительным треском, заставив меня вздрогнуть. Её лицо исказилось от ужаса — глаза широко распахнуты, губы дрожат, а морщинки вокруг рта стали глубже от напряжения. В её карих глазах застыли слезы. Я увидела в них такой первобытный страх, такое беспокойство, какое может испытывать только мать, теряющая ребенка, что на мгновение пришла в себя, и мне стало невыносимо стыдно.

Но ярость внутри меня, это всепоглощающее отрицание судьбы, которую мне навязывали какие-то высшие силы, затуманивали рассудок, доводя до грани безумия. Я закричала, отбрасывая нож, который с металлическим звоном упал на деревянный пол.

— Оставь меня! Просто оставь меня в покое! Я не могу так жить! Не могу!

Мама не отступила. Она подошла ко мне, осторожно, как к раненому животному, и обняла меня. Я пыталась вырваться, но силы покинули меня, и я безвольно обмякла в её объятиях, рыдая так, как не рыдала с детства.

Я никак не могла принять эту метку, свою судьбу, навязанную мне жестокой вселенной. Каждой клеточкой тела я отрицала то, что произошло. В груди пульсировало острое чувство, что я предала Нолана — единственного человека, которого любила всем сердцем, всей душой, каждым своим вздохом. Ненависть к себе разъедала душу, словно кислота, оставляя выжженные пустоты там, где раньше были надежды и мечты.

Перед глазами постоянно стоял образ Нолана в тот роковой момент — его потерянное лицо, когда он увидел метку на моей руке. В его глазах отразилась такая неподдельная боль, такое глубокое непонимание, что мое сердце, казалось, разорвалось на тысячи осколков, каждый из которых впивался в мою душу, не давая мне забыться даже на минуту.

День за днем я оплакивала наши отношения, нашу судьбу, нашу любовь. Всё, к чему мы так долго шли, о чем мечтали вместе долгими вечерами, держась за руки и глядя на звезды, испарилось за один безжалостный миг.

Боль была настолько всепоглощающей, что я просто перестала существовать как личность. Исчезло желание жить, дышать, двигаться. Я не ела, не пила, не выходила из комнаты. Тело отказывалось принимать пищу, которую мама с тревогой оставляла на тумбочке, а разум — смириться с реальностью, которая была слишком жестока, чтобы ее принять.

Услышав тихий скрип двери, я даже не повернула головы. Знала, что это мама — она заходила каждый час, проверяя, не наделала ли я глупостей. Она убрала из моей комнаты все острые предметы, убрала ремни, шарфы. Вероятно, опустошила кухню от всего, чем я могла бы причинить себе вред. Её забота трогала какие-то струны в моей душе, но даже она не могла вернуть меня к жизни.

Матрас прогнулся под её весом, когда она села рядом. От неё пахло свежезаваренным чаем и домашней выпечкой — запахи детства, запахи безопасности. Её теплая рука коснулась моих спутанных волос, нежно гладя, словно я была маленькой девочкой, испугавшейся грозы. Я продолжала смотреть на метку, не отводя взгляда, боясь, что если отвернусь хоть на секунду, то потеряю последнюю связь с реальностью.

— Милая, — её голос был тихим и успокаивающим, как колыбельная. — Ты не можешь так дальше продолжать. Даже если ты встретила своего истинного, это не значит, что ты должна забыть Нолана. Любовь — это не только метка на коже, это то, что ты чувствуешь здесь. — она положила руку мне на сердце, и я почувствовала его слабое биение.

Она говорила еще что-то, слова лились как мед, сладкие и утешающие, но они проходили сквозь меня, не задерживаясь в сознании. Я думала только об одном — Нолан не приходил ко мне. Не звонил, не писал, словно я перестала существовать для него в тот момент, когда на моей руке появилась метка. Это разбивало моё и без того раздробленное сердце на еще более мелкие осколки, превращая их в мельчайшую пыль.

Впрочем, могла ли я его винить? Для него это был такой же удар, как и для меня. Может быть, даже сильнее — ведь у него не было метки, он не был “избранным” судьбой. Он был просто обычным парнем, который любил меня всем сердцем, а теперь ему сказали, что эта любовь — ошибка, что мы не предназначены друг другу.

На третий день моего добровольного заточения в комнате пришла Ванда. Я услышала её шаги на лестнице — легкие, танцующие, как всегда, но сейчас в них чувствовалась неуверенность. Она тихонько постучала в дверь, а потом вошла, не дожидаясь ответа — знала, что я не отвечу.

Моя подруга, всегда яркая и энергичная, как солнечный зайчик, с рыжими волосами и веснушками на носу, сейчас двигалась осторожно, словно боялась спугнуть меня. Её обычно сияющие зеленые глаза были тусклыми от беспокойства. Она села на стул у моего письменного стола, положив руки на колени, сжимая и разжимая пальцы — нервная привычка, которая появлялась у неё только в моменты сильного стресса. Я чувствовала ее взгляд на своей спине, но не находила в себе сил обернуться, встретиться с ней глазами, увидеть в них жалость.

— Знаешь, — начала она после долгого молчания, ее голос, обычно звонкий и мелодичный, сейчас звучал приглушенно, словно сквозь вату. — Я понимаю, как тебе тяжело. Но ты должна перестать хоронить себя заживо. Это не выход, поверь мне.

Её голос дрогнул, и я поняла, что она сдерживает слезы. Ванда никогда не плакала — даже когда сломала ногу в трех местах, упав с лошади, даже когда её бросил парень, с которым она встречалась два года. Она всегда была сильной, моей опорой. И сейчас, услышав, как дрожит её голос, я почувствовала укол совести — я заставляла страдать не только себя, но и тех, кто любил меня.

— Ты сильная, ты всегда была сильнее всех нас. Помнишь, как в пятом классе ты одна отбилась от тех мальчишек, которые дразнили нас? Или как ты помогла мне пережить смерть бабушки? Ты всегда находила слова, всегда знала, что делать. И сейчас… сейчас ты должна взять себя в руки. Если не ради себя, то ради Нолана.

При упоминании его имени мое сердце болезненно сжалось, словно кто-то сдавил его ледяной рукой.

— Он тоже страдает, — продолжила Ванда тихо, словно боясь разбудить спящего зверя. — Я видела его вчера в кафе на углу. Он сидел один, уставившись в чашку кофе, и, кажется, не замечал ничего вокруг. Он как призрак, тень самого себя. В его глазах такая пустота, что становится страшно.