Чтение онлайн

После выступления барабанщиков и танцоров участники по обычаю расхватывали кабсе, кто сколько мог. Было забавно наблюдать, как они набрасывались на все эти деликатесы. Обычай включал также публичные драки, и страже приходилось сдерживать толпы, устремившиеся к пище. Говорили, что этот обычай возник при двенадцатом Далай Ламе, который увидел его в сновидении.

Затем мы вернулись домой, так как в первый день Лосара мы должны были принимать посетителей – членов аристократических семей и официальных правительственных лиц. Обычно в этот день мы подавали монгольское баранье рагу.

На второй день Лосара мы участвовали в церемонии в Потале, которая начиналась в восемь часов утра. Теперь было больше формальностей, чем в первый день праздника. Опять все начиналось с простираний и благословений, – таков был протокол всех больших и важных церемоний. Подавали домадеси и тибетский чай, а также прочие деликатесы

вроде жареных хлебцев с мясной начинкой. В этот день государственные прорицатели делали предсказания на предстоящий год. Мы опять, как в первый день, принимали посетителей, и члены семьи делали новогодние подношения Кашагу и правительственным чиновникам, а также ламам.

На четвертый день Нового года начинался Монлам, великий молитвенный праздник. В ходе этого праздника все должны были соблюдать строгие правила: не допускалось никакого шума, включая пение и лай собак, нельзя было употреблять никаких опьяняющих напитков. Накануне ночью в Лхасу прибывали монахи из других монастырей и останавливались в местных семьях. Назавтра ранним утром ламы отправлялись в Джокханг, и вскоре все три его этажа кишели монахами, как муравейник муравьями.

Если Его Святейшество участвовал в церемониях Монлама, я вместе с семьей отправлялась на несколько часов в особую комнату в Джокханге, откуда, оставаясь невидимыми для публики, мы могли наблюдать все происходящее через окна. Обычно мы ездили туда на восьмой и пятнадцатый день месяца, которые считались благоприятными. За исключением этих двух дней, мы не покидали своего жилища в течение всех двадцати праздничных дней. С террас Чангсешара нам было видно все, что происходило вокруг.

Во время Монлама меня очень забавлял вид разносчиков чая. Они были одеты в специальную униформу, представлявшую собой тибетские одежды, ниспадавшие немного ниже колен, при этом на них не было ни штанов, ни чулок. Неся на плечах огромные медные или латунные сосуды, бегая босиком и раздавая чай, они выглядели весьма живописно.

Иногда я наблюдала, как повара готовили пищу для участников Монлама. Я смеялась, видя, как они пытаются взболтать содержимое огромных горшков. Чтобы достать до дна одного горшка и помешать в нем, нескольким людям приходилось вставать на столы. Если они готовили рисовую кашу, на одно блюдо уходило сто мешков риса и тридцать овец.

К концу Монлама проводили соревнования лучников и скачки лошадей. Все семьи выделяли определенное число соревнующихся и лошадей. Каждый участник соревнования должен был надеть доспехи и железный шлем. Таков был древний военный обычай.

Хотя в Лхасе мы и участвовали в праздновании Лосара, у себя дома мы отмечали также Новый год по-амдоски. На самом деле мы в течение года отмечали все праздники, существующие в Амдо. Наши работники удивлялись, когда им готовили праздничную пищу, и мы объясняли им, что сейчас в Амдо праздник.

1940 году, через два года по прибытии в Лхасу, когда мы все еще находились в Норбулинге, у меня родилась дочь Джецун Пема. Это имя ей дал Его Святейшество. Позже у меня родились еще два сына, один из которых умер в 1945 году в возрасте двух лет. Оба они появились на свет в Чангсешаре. Сына, который остался в этой жизни, назвали Тендзин Чогьял, он родился в 1946 году. А того, кто покинул нас, звали Тензин Чота. Он был очень веселым и энергичным ребенком. Зайдя в комнаты Его Святейшества, он все переворачивал вверх ногами. Умер он от бронхиальной инфекции, проболев несколько месяцев. Когда он умирал, мы пригласили прорицателя-гадонга для обряда тхудам.

В моменты кризисов оба прорицателя, гадонг и нечунг, входили в транс совместно, находясь в личных покоях Его Святейшества. Когда прорицатель умирал, немедленно назначали нового. Для этой процедуры его приводили к Его Святейшеству, который испытывал его силу, бросая в него горсть зерна. Если его сила была невелика, то от этого обряда она становилась и того меньше, а если же он был сильным медиумом, то обряд делал его еще сильнее. Нечунг – это государственный прорицатель, работавший на Его Святейшество и правительство. Он непременно должен быть монахом, и ему не разрешалось ходить по домам. Гадонг же был мирянином, был женат, имел детей и мог посещать частных клиентов. У него был свой монастырь недалеко от Дрепунга. Я часто общалась с ними обоими.

Накануне вхождения в транс прорицатель должен был совершить определенные обряды очищения. Он воздерживался от употребления мяса и лука и проводил весь день, очищая свой организм, так как ритуал был трудным и требовал много энергии. Если он игнорировал процедуру очищения, то во время транса И после него испытывал сильные боли. Они могли продолжаться несколько дней, словно его сильно избили.

Пока мы перед визитом гадонга молились и украшали свои семейные алтари, я держала сына на руках. Он сосредоточенно смотрел на меня и часто дышал. Как только гадонг вошел в комнату, ребенок взглянул на него и сразу же скончался. Я попросила гадонга провести тхудам, несмотря на то что ребенок был уже мертв.

Прорицателя проводили к приготовленному для него месту, и двое помощников встали около него, чтобы поддерживать его завязанный под подбородком головной убор. Это был весьма своеобразный предмет облачения, украшенный павлиньими перьями, ритуальными шарфами, золотом и серебром. Он был таким тяжелым, что держать его должны были двое людей, иначе прорицатель не смог бы поднять голову. Поверх чубы с широкими рукавами он носил фартук тонкой работы. Двадцать собравшихся в комнате жрецов начали ритмичное песнопение под аккомпанемент цимбал и рожков, чтобы прорицатель мог погрузиться в транс.

Минут через десять гадонг, казалось, почувствовал воздействие молитв, начал терять сознание, а некоторое время спустя по его телу пробежала дрожь. Непосредственно перед тем, как он встал со своего сиденья и вошел в транс, его лицо вдруг сильно раздулось и стало почти багровым. Тесемки его головного убора врезались ему в шею и едва не задушили его. Помощники тут же ослабили их, чтобы дать ему возможность дышать.

В левой руке он держал стрелу, а в правой меч. Он встал и трижды простерся на полу перед алтарем, после чего начал исполнять ритуальный танец чам. Он сделал по комнате три круга, бросил стрелу в небо, а затем бросил еще одну в сторону и стал размахивать мечом; присутствовавшие отступили. Если ему не нравился кто-то из окружавших его людей, он мог поранить его мечом. Это было весьма впечатляющее зрелище.