Чтение онлайн

В Дунце, как и в Ташилунпо, мы делали подношения в монастырях. Через десять дней уехали, посещая по дороге монастыри поменьше, а затем вернулись в Дунце, где пробыли еще три недели в ожидании моей матери и дочери, возвращавшихся в Тибет из Цонки через Индию.

В первые годы проживания в Лхасе я жаждала повидаться с мамой гораздо сильнее, чем когда мы жили в Цонке. Я то и дело посылала ей маленькие подарки, типичные для Лхасы, а она в ответ присылала мне всякие вкусности, которых в столице не было. Только она могла понять мое одиночество в чужом городе.

Поэтому, когда моя дочь отправилась в Цонку, чтобы привезти одну из наших родственниц, я попросила ее привезти и мою маму, которой в ту пору было уже семьдесят три года. Вскоре после того, как дочка добралась до Цонки, умер мой муж, и я послала ей телеграмму с просьбой возвращаться как можно скорее. Дочь вместе с мамой немедленно вылетели из Цонки в Китай, а оттуда – в Индию. Это был самый удобный путь. Думаю, что жена Чан Кайши помогла им с самолетом. Из Индии они приехали верхом на лошадях, и мы наконец-то встретились в Дунце. Мою мать пришлось нести в паланкине, так как она очень ослабела и к тому же у нее была сломана рука. Я была вне себя от радости и плакала счастливыми слезами. С ней приехала и тетушка, которой было шестьдесят четыре года. Дочку я не видела два года.

По возвращении в Лхасу мой сын Тендзин Чогьял был официально посвящен в монахи и с того момента стал зваться Нгари Ринпоче. Его монастырь потребовал прислать помощника, чтобы тот заботился о его питании, одежде и прочих нуждах, что и было немедленно сделано. В это время у нас по пути из Цонки в Индию остановился погостить брат моего мужа, Нгаванг Чанчуп. Он рассказал, что встречался с моим сыном Гьяло Тхондупом, у которого было двое очаровательных детей. Он пробыл с нами два месяца, после чего ему пришлось вернуться в Цонку, где его ждали обязанности в Кумбуме.

К началу 1950 года китайцы захватили Цонку. По Лхасе прокатилась волна паники, сопровождаемая слухами, что китайцы готовятся двинуться на нас через Чамдо, который вот-вот падет. Его Святейшество покинул Лхасу и разбил лагерь в Дромо (другое название – Йатунг). Еще до нашего отъезда в Дромо представители коммунистического Китая обосновались в Лхасе со своей радиоаппаратурой. Его Святейшество, члены правительства, знать и наше семейство все вместе отбыли в Дромо.

Его Святейшество остановился в монастыре Дункар, а я с семьей устроилась поблизости. С нами были мои сыновья Лобсанг Самтен и Тендзин Чогьял. Старшая дочь в это время была на лечении в Индии, она взяла с собой обоих своих детей и мою младшую дочь Пему с целью устроить их в школу-пансионат в Дарджилинге. Узнав, что мы в Дромо, они приехали навестить нас, и мы вместе отметили Лосар. Через девять месяцев Его Святейшество решил вернуться в Лхасу, так как не желал надолго покидать свой народ [11] .

В начале 1951 года Кашаг настоял на том, чтобы ради собственной безопасности Его Святейшество образовал временное правительство в монастыре Дункар в Дромо, небольшом городке милях в пятнадцати от границы с Индией и Сиккимом. Прямо по ту сторону границы на индийской территории находились тибетские поселения Калимпонг и Дарджилинг. Перед отбытием он назначил двух премьер-министров в Лхасе, наделив их полнотой власти в управлении правительством и попросив их прибегать к консультациям с ним только в «вопросах первейшей важности». Он намеревался вернуться в Лхасу, как только будет заключено соглашение с китайцами [12] .

После этого я отправилась в паломничество в Индию через Непал. Его Святейшество предложил мне взять с собой моих друзей господина и госпожу Тарингов в качестве переводчиков. Это было аристократическое семейство, сопровождавшее нас в Дромо. Из Дромо мы отправились в Гангток, где оставили своих лошадей и прочую живность. В Гангтоке мы остановились в резиденции Яба Цетен Таши и в еще одном доме за монастырем. Через неделю мы тронулись в путь по дороге на Калимпонг. Там Чогьял из Сиккима тепло принял нас и пригласил на обед. В Калимпонге мы провели примерно месяц, готовясь к паломничеству. Нам сделали прививку от оспы, а когда мы прибыли в Непал, у меня от прививки образовалась огромная опухоль и я не шутку разболелась.

В Непале мы прожили неделю во дворце в качестве гостей короля. С нами было множество народа: господин и госпожа Таринг, госпожи Суркханг, Садуцанг, Нгари Чангзо, Чангзо Дакинг, а также их слуги. Король сказал нам, что время для поездки в Лумбини, на родину Будды, еще не пришло, но, если мы пожелаем, он пошлет с нами эскорт из пятидесяти вооруженных охранников. Я вежливо отклонила этот добрый жест гостеприимства, ибо он был бы обременителен для короля, и поблагодарила его за внимание.

Из Непала мы вылетели самолетом в Патну, а затем отправились поездом в Калькутту, где нашим переводчиком была дочь Гья-ламы. Она не слишком хорошо владела тибетским языком, но очень старалась. После Патны мы посетили Бенарес, Бодхгайя и другие места. Через неделю мы возвратились в Калимпонг через Дарджилинг. Находясь там, я приняла решение вернуться в Тибет, чтобы быть рядом с Его Святейшеством. Китайские друзья спросили меня, неужели я спешу навстречу верной смерти, и посоветовали никуда не уезжать. Я испугалась и осталась в Калимпонге еще на год.

Там у меня случилось что-то вроде паралича. Моя дочка отправилась в Гангток, чтобы вызвать по телефону доктора и заказать лекарства из Дикилингки. Через шесть дней лекарства были доставлены. Госпожа Панда думала, что я нахожусь на пороге смерти, и очень много плакала, даже дала мне подержать четки господина Панды. Мой самый младший сын подходил ко мне и просил, чтобы я не спала. Я носила четки, пока была больна, а когда поправилась, их взял сын. Через две недели лечения мне стало лучше.

Потом мы на три месяца уехали в Дарджилинг. Я написала своему сыну Гьяло Тхондупу письмо с просьбой приехать в Индию, так как планировала вернуться в Тибет. Я не виделась с ним с момента его отъезда в Китай. Однажды поздно вечером, уже собираясь ко сну, я услышала, что к дверям подъехал автомобиль. Вбежала служанка и сказала, что прибыл некто, назвавшийся моим сыном. Ей он показался иностранцем. Прежде чем я успела встать, подошел сын. Я не видела его много лет, он очень изменился. Он уехал почти мальчишкой, а теперь передо мной был очень высокий мужчина. Он приехал с женой и дочерью.

Мы отправили Гьяло Тхондупа в Китай, когда ему было шестнадцать лет. Я не хотела отпускать его, ведь Китай был так далеко, и меня обуревали материнские чувства. Но муж считал, что это будет для него хорошим опытом. Сын тоже очень хотел поехать, в результате было немало семейных споров. Наконец было решено, что он все-таки поедет в Китай. У меня было предчувствие, что я долго не увижу его, и оно оказалось верным. В следующий раз я встретилась с ним, когда ему было уже около двадцати и он нашел себе в Китае жену.

Гьяло Тхондуп проводил нас в Лхасу, оставив свою семью с моей дочерью. Жена Яба Цетен Таши попрощалась с нами с выражениями глубокого почтения. Она настояла на том, чтобы я взяла ее шарф и перчатки, поскольку мы возвращались зимой и ожидалось, что дорога окажется очень холодной. Наша семья приняла решение просить убежища в Индии.

Когда Гьяло Тхондуп приехал с нами в Лхасу, он утвердился во мнении, что жизнь в Тибете более небезопасна, и начал строить планы нового отъезда. Тогда об этом не знал никто, кроме меня. До того он никогда непосредственно не встречался с коммунистами, и некоторые китайцы злобно говорили, что его следует подвергнуть перевоспитанию. Это было косвенной угрозой, и сын говорил мне, что придет время, когда китайские коммунисты постараются «убедить» его исправить свой образ мыслей. Он умолял меня вернуться в Индию, и я неохотно согласилась [13] .