Мой товарищ
Шрифт:
А земский в это время посматривал из окна своего кабинета и весело хохотал. Барин любил потехи…
Правда, года два спустя помощник писаря у земского, Ванька Маланичев, отучил своего начальника от этого развлечения.
Случилось это так.
Ваньку Маланичева за красивый почерк учитель порекомендовал земскому в помощники писаря. Он и с виду был красивый, вежливый паренек, чистенько одевался. Земский взял его в свою камеру за пять рублей жалованья в месяц. Для деревенского парнишки это было большое счастье. Служить в тепле, в чистоте, и денег пять рублей в месяц!
Ванька частенько наблюдал, как медведи земского «играли» с мужиками. Закипела у него душа, а как помочь своему брату-мужику, он долго не знал. Наконец придумал…
Кухарка земского варила медведю похлебку. А кормила медведя сама барыня, жена земского. Она любила смотреть, как медведь «питается».
Однажды, перед тем как кухарка вылила похлебку для медведя в ведро, Ванька прошмыгнул на кухню и незаметно высыпал в варево две пачки нюхательного табаку. Кухарка ничего не заметила, барыня вышла из своих покоев, взяла корм и понесла во двор. Медведь жадно набросился на еду. Но как только добрался до дна, заревел как бешеный. Табак пришелся не по нутру косолапому. Он ударил лапой по ведру, и тут же крепко сгреб хозяйку!.. Пока земский выскочил на выручку с револьвером, пока он выстрелил в медведя, тот успел исполосовать когтями всю спину барыни.
С тех пор земский не заводил больше медведей.
Вот от этого-то земского начальника и пришла первая напасть на наших мужиков, напасть, о которой они не думали и не гадали.
Земский купил автомобиль.
Что такое автомобиль, мы еще не знали, но мужики, случайно увидев машину, рассказывали, что это такая карета, которая катится сама, колеса у нее на резиновых шинах, едет так быстро, что зайцу за ней не угнаться.
Автомобиль прежде был только у миллионера Мельникова, а теперь вот и земский заимел его. Для автомобиля понадобились хорошие дороги и мосты. И вот земский приказал старостам всех деревень согнать мужиков на ремонт мостов и гатей по всем дорогам — ст самой усадьбы до сел Бытоши и Снопота и далее, до станции Жуковка. А на наших дорогах этих мостов и мостиков, гатей и болот и не перечесть. Мужики проезжали на своих клячонках и по бездорожью, а теперь рот строй новые мосты для автомобиля земского начальника, да еще и дорогу ему ровняй.
— Ах, чтоб он пропал, собака! — ругались мужики.
Но приказу надо было подчиняться. Попробуй-ка откажись кто — живо вызовут к земскому. А там с тобою поговорят казаки…
И мужики начали чинить мосты, устилать бревнами гати и болота, срезать бугры, засыпать колдобины.
Получил приказ и наш староста: отремонтировать дорогу от Ивановичей до самых Немерич — целых семь верст! Староста созвал сходку и объявил, чтобы с каждого двора вышло на работу по мужику.
Мой отец, как и всегда летом, был в каменщиках. Легкого — тоже, и вместо наших отцов пришлось идти на работу нам с Легким.
Мы попали в партию, где за старшего был Стефан Понизов, умный мужик.
— Ну что ж, братцы, хочешь не хочешь, а придется поработать на черта, — сказал Стефан Понизов.
И мы все, человек тридцать, подались на Немеричский большак. Староста приказал нам отремонтировать в лесу на этой дороге два моста и уложить хворостом три гати. И мосты и гати, как на грех, были самые близкие к Немеричам, мы даже видели немеричские дворы.
Мы пришли на свой участок. Мужики начали строить мост, а мы, ребятишки, носили хворост, копали канавы. Было жарко, кусали комары и оводы, но работать надо было.
— А ну-ка, ребятки, затяните-ка песенку, — говорит Стефан большим ребятам. — С песней-то и каторжная работа веселей идет.
И Пашка Сизов, веселый парень, первый певун, затянул тенором:
Солнце всходит и заходит, А в тюрьме моей темно…Мы все дружно подхватили:
Днем и ночью часовые — Да э-э-э-э-х! — стерегут мое окно!Мы все знали эту песню, знали, что она революционная, потому и пели с подъемом. И действительно, даже эта постылая, чуждая нам работа пошла веселей.
Мы пели, позабыв обо всем на свете.
Как хотите стерегите, Я и сам не убегу, —выводил Пашка.
Мне и хочется на волю. Да э-э-э-э-х! — цепь порвать я не могу! —подхватывали мы.
И дядя Стефан пел вместе с нами:
Ах вы, цепи, мои цепи! Вы — железны сторожа!Я взглянул на дорогу и не поверил глазам: там стояла диковинная машина, автомобиль, а возле — сам грозный земский начальник, да не один, а в окружении десяти казаков. Легкий тоже поперхнулся, увидев земского с казаками, Испугались и остальные.
И песня оборвалась, словно нам кто-то горло сдавил.
— Ну, что ж не поете, голубчики? — спрашивает нас ехидно земский начальник.
Мы все молчим.
— Пойте, пойте, песенка знатная, я ее с удовольствием слушал, — говорит земский.
Продолжаем молчать и с ужасом смотрим то на земского, то на казаков. Вдруг слышим голос дяди Стефана.
— Немножко вы запоздали, ваше благородие, — говорит он земскому спокойно и с достоинством.
Земский знал всех мужиков подвластных ему деревень, знал, конечно, и нашего Стефана Понизова. Он посмотрел на него внимательно, чувствуя, что Стефан и не то еще может сказать ему. Но земскому только того и хотелось.
— Ну? Опоздал, говоришь? А мне кажется, я вовремя подъехал.
— Нет, немножко припоздали: песня как раз закончилась, как вы подъехали!
— Ишь ты, горе-то какое, а! А может быть, вы ее повторите? Или новенькую, на нее похожую, споете, а? Вот и казаки послушают. Они тоже петь мастера, только у них песенки несколько иные, чем ваши, не такие унылые.
— Не каждый повтор приятен и ко времени, ваше благородие. А новую петь… желания нет.
Тут уж земский вскипел, не мог больше притворяться. Закричал, затопал ногами, начал сучить кулаками возле самого Стефанова носа.
— Ах ты, каналья, негодяй! Говори, кто песню пел? Кто зачинал?
— Все пели, ваше благородие! Сами небось слышали, как мы ее хором тянули.
— И ты пел?
— И я подтягивал. Я среди людей ни в работе, ни в песнях никогда последним не был.
— А знаешь ли ты, что я вас всех за эту песню в Сибирь могу укатать, а? Вот напишу губернатору донесение, и вас всех — фьють! — как и не было тут! Говори, в Сибирь захотел, а?
— Ну что ж, и в Сибири люди живут. А там, и так сказать, ваше благородие: заглянет же солнце и в наше оконце, взойдет оно когда-нибудь и для нас, — тряхнул своими седыми кудрями дядя Стефан.
— Черт! — заорал земский еще страшней. — Пока солнце взойдет, тебе роса очи выест!
— А у меня три сына, ваше благородие, они-то солнышка нашего дождутся, надо полагать!
— Забрать, забрать негодяя! — кричит земский казакам. — Одного этого только и заберите. И в кутузку, в кутузку, старого подлеца!
Казаки мигом подлетели к дяде Стефану, схватили его за шиворот и потащили к дороге.
— Да не тяните вы меня, братцы, я и сам пойду. Мне не впервой в кутузке его благородия сидеть, я уж там сиживал не раз.