Мой товарищ
Шрифт:
— Ган, хорошее это дело? — кричит еще в воротах бабка Мариша.
— А что такое, бабушка? — бледнеет мать.
— Погляди, полюбуйся, что наделал сынок твой любимый, «мальчик тихонький», Федя твой! Безмен-то наш он изничтожил! — И она показывает гирю от безмена.
— Я за своего Федю ручаюсь. Мой Федя не станет делать этого, — говорит мать.
— А вот и сделал, вот и сделал, чтоб у него руки отсохли! — кричит, рассвирепев, бабка Мариша. — Ты ручайся за него, ручайся, он тебе еще не то утворит.
— Федя, признавайся, ты? — спрашивает мать.
— Не… не… я, не я это, — заплакал я.
— Нет, он! Он и Легкий Васька разрубили безмен. Они из него пистолет сделали, а гирю мне не дали, кинули под печку. И крючок, что хлеб зацепливал, забросили туда, и все осколочки. Я все вам достану, — выкладывает Арсен.
Я готов был убить этого предателя. Как я ненавидел ого! Но в эту минуту я ничего не мог поделать. Однако ничего, я после с ним расквитаюсь, только бы живу остаться!
— Ну-ка, ну-ка, милый, достань, достань мне остальное! — просит бабка Мариша.
И все спешат в нашу избу. Арсен спокойно вытаскивает из-под печки все, что осталось от безмена. Бабка Мариша схватывает обломки и бежит домой, показать их старосте.
А я остаюсь в амбаре с матерью.
— Ну, теперь тебе больше не жить, — говорит мне мать. — Идем со мной в хату!
Она положила решето на кадушку, медленно и устало направилась в хату. Я, как приговоренный к смерти, покорно следую за ней. В хате мать не спеша достает веник, крепко зажимает его в руке и подходит ко мне…
Тупая боль разливается по моей спине, голове, рукам, и чем мать сильнее бьет меня, тем меньше чувствую боль. Мать и в самом деле забила бы меня до смерти, если бы не бабка Алена, эта всегдашняя наша спасительница. Она и тут выручила меня. Услыхав шум, бабка прибежала на помощь.
— Очумела ты, что ли? — кричит она на мать, выхватывая меня из ее рук. — Разве ж можно так бить ребенка?
— Как же я соседям в глаза взгляну, если сын мой безмены крадет? — плачет, убивается мать.
— Глянешь, глянешь, да еще как! У соседей тоже дети есть, тоже шалят иной раз. Все хороши. Подрастут — поумнеют. Купи им новый безмен, вот и весь разговор. Он полтину и стоит-то. А ребенок нешто не дороже!
Мать сидела на лавке, убитая горем…
Я рассказал о своей беде Легкому, и мы решили было запороть Арсена крапивой. Пусть знает, как ябедничать и выдавать своих. А потом одумались, поняли, что если Арсен наш дурак, то и мы не умней его; сами виноваты: зачем при нем прятали гирю под печку? Ведь только дураки могли подумать, что мальчишка не раскопает гирю, раз она ему понравилась. Но что мы безмен разрубили, это нам глупым не показалось…
Тут вскоре подошли такие события, что мы забыли про все на свете, и наши огорчения отступили на задний план…
Слух прошел по деревне, а потом и по всей округе, что революцию в Москве, Питере и других городах царь задушил и что всех ораторов арестовывают и сажают в тюрьму, ссылают на каторгу, а некоторых даже на виселице вешают. И в наших местах, особенно на заводах — в Дятькове, Ивоте, Бытоши и Стари, — начались аресты. На Ивоте из наших деревенских ребят многих позабрали, посажали в тюрьмы, а кое-кого и в Сибирь отправили, на каторгу. Фанаса Горшкова, чьи книжки я читал, Захарова дядю Василия и его друга, Петра Савкина, угнали в Сибирь, а некоторых в ссылку спровадили в Архангельскую губернию, к самому Белому морю, к берегам Ледовитого океана. Даже с родными проститься не дали.
Бабка Захарова, точно по покойнику, плакала по своем сыне, старуха Горшкова — по Фанасу, а у Савкиных теперь тоже каждый день стон стоял.
А некоторые возрадовались, особенно лавочники наши, да и Тихонок.
— Вот хорошо-то, хо-хо, хо-хо! — подхохатывал он. — Вот помог-то бог и Николай-угодничек нашему царю-батюшке! Всех их, всех нужно бы на виселицу, разбойников! Чтоб с корнем вон заразу такую!
Легкий только глазами посверкивал. Он не любил своего дядю и раньше, а теперь просто возненавидел его.
— Эх, нет у меня револьвера настоящего! — говорил Вася мне. — Я бы его, этого Тихонка… Ишь ты, богу молится, в святые лезет, а сам всех удавить готов! Первый разбойник, а притворяется тихоней. Ты знаешь, он все деньги прикарманивает, даже те, которые мой батя в каменщиках зарабатывает. У него в столе столько денег, что и не пересчитать!
Все в нашей деревне притихли, даже мы, ребятишки, ждали новых бед. Мужики ходили нахмуренные и тревожные.
— Ну, быть теперь беде, — говорили они друг другу.
Какая беда, никто не знал толком, но что беда будет, никто не сомневался.
И точно, беды вскорости к нам в деревню нагрянули.
Первым долгом назначили к нам стражника на постоянное жительство. Раньше один только урядник в волости жил. Стражников и в другие деревни назначили — в Бацкено, Сельцо, Колпу и Голоясево. А в село Немеричи прислали десять казаков, охранять земского начальника.
Этот земский начальник был для нашей округи настоящим бичом. Он верховодил над двумя волостями: нашей, Бытошевской, и соседней, Снопотской. Ему подчинялись два старшины, два урядника, несколько стражников, десятка три старост и столько же десятских. А также мужики всех деревень обоих волостей. Он одни и судил мужиков, и его суд считался правым.
Мы этого земского начальника не раз видели; он проезжал на паре белых как снег коней через нашу деревню на станцию Жуковку. Высокий, худощавый, небольшая бородка расчесана надвое, усы кверху закручены, одет в зеленый мундир с золотыми пуговицами, на голове офицерская фуражка. Но особенно страшны были у него глаза: навыкате и сверкали, как у ястреба. И голосина у него был громовой, резкий: заорет на кого — душа в пятки. А теперь вот этому черту еще десять казаков придали) Земский начальник всегда жил в Немеричах. У него там большой дом, сад, парк и много-премного земли. Там же у него и камера, небольшой дом, — судить мужиков.
А идешь к нему на суд — распростись со всеми родными. Мало того, что по суду никого не миловал, у него еще во дворе медведь, а то и два разгуливали, чтоб над мужиками потешаться.
Медведей приносили земскому маленькими, он держал медвежонка года три-четыре, а потом созывал гостей и устраивал травлю.
Медведи любили поиграть с мужиками, приходившими к земскому на суд. Кто заранее знал про эту барскую затею, тот смотрел в оба. А кто во двор попадал впервые, частенько оказывался в медвежьих лапах. Правда, медведи не задирали мужиков насмерть, они только играли, и боролись с ними, но кто ж знал, что это лишь звериная «забава»? Мужик сам не свой становился, когда его обхватит косолапый; многие чуть не помирали со страха.