Чтение онлайн

– Шершеневич умер от туберкулеза. Черт знает что!

– Лечили от одного, - сказал я, - а умер он от другого.

– Неужели? Вот негодяи!

– Это частенько случается. Лечат, скажем, от вирусного гриппа, оказывается рак. Диму лечили от тифа, а умер он от милиарного!

– Эскулапы!.. А знаешь, мой друг, чем теперь меня спасают?
– усмехнулся Качалов.
– Мочой беременной женщины.

– Ого!

– В задницу эту мочу каждый день впрыскивают.

– От какой же болезни?

– От всех сразу.

И он назвал имя модного врача, который в те годы лечил этим могучим средством самых знаменитых в Москве людей.

– Вот шарлатан!
– воскликнул я.

– Ну да.

– Для чего же, Вася, ты позволяешь дурачить себя?

– А я, видишь ли, друг мой, люблю шарлатанов. Я их и в театре люблю.

Он не назвал имен, но я сразу понял, в чей огород камушек.

– И в жизни люблю шарлатанов. Они талантливые. А вот всякие там академики...

Качалов махнул рукой.

– До революции у врачей одно верное средство было. Здорово помогало!

– Какое ж это?

– Сюртук! Придет эдакий важный дядя в черном сюртуке ниже колен, от хорошего портного...

Я грустно улыбнулся, вспомнив врача, который лечил покойную маму.

– Придет, пощупает пульс с серьезной рожей. И сразу тебе лучше. Даже температура у меня спадала. Честное слово! От этих сюртуков я и при воспалении легких быстро выздоравливал. Не то что теперь. То и дело по месяцу и больше в Кремлевке валяюсь.

Он снова завертел в пальцах вечное перо:

– Стало быть, друг мой...

Испугавшись, что гость опять процитирует мое злосчастное двустишие, я попытался перевести разговор:

– В двадцатых годах Шершеневич работал вместе с Таировым. Ведал у него в театре литературой. И на приемных экзаменах в студию сидел по левую руку от Александра Яковлевича. Экзаменующиеся мальчики и девочки с косичками это сразу учли: "Имеет-де вес..."

– Еще бы! Они смекалистые, эти мальчики и девочки.

– И вот все, как один, - сказал я, - перед экзаменационным столом читали нараспев:

Другим надо славы, серебряных ложечек,

Другим стоит много слез,

А мне бы только любви немножечко

Да десятка два папирос...

Василий Иванович тут же продолжил своим зачаровывающим голосом знаменитое стихотворение Шершеневича:

А мне бы только любви вот столечко,

Без истерик, без клятв, без тревог,

Чтоб мог как-то просто какую-то Олечку

Обсосать с головы до ног.

Ах, Шершеневич, Шершеневич!..

И мы оба с нежностью посмеялись над лирикой тех неповторимых лет.

После чего Качалов вскинул правую бровь. Так была она вскинута у него в "Анатэме" Леонида Андреева. Эту роль он играл "потрясающе! ", как говорят нынешние театралы. Качаловская "Анатэма" живет и поныне в моем воображении. Живет прочно. Словно с этим хозяином преисподней я знаком ближайшим образом. Даже лучше, чем со Спасителем Леонардо из "Тайной вечери".

– А какой был блестящий оратор Вадим Габриэлевич!
– сказал Качалов.

– Ото!

– Я, собственно, лучшего не слышал.

– Да, лихо говорил.

– Как Бог!

Другие в Москве называли Шершеневича: "Этот имажинистский Цицерон".

Качалов опять развел руками:

– И вот закопали Вадима Габриэлевича. У черта на куличках закопали. В барнаульской яме.

Как будто лучше и легче, когда нас закапывают в московских и ленинградских ямах.

– Стало быть, друг мой...

– А у тебя, Вася, еще имеется монокль в жилетном кармашке?
– спросил я, чтобы отвлечь своего гостя от проклятой цитаты.

Со стеклышком в глазу вернулся Качалов в Советскую Россию из заграничного турне по Европе и Америке.

– Имеется. А как же!

– Вставь, пожалуйста. Поучиться хочу. Противно стариковские очки на нос надевать. А уж пора.

– Эх ты, денди!

И он, элегантно подбросив стеклышко" вынутое двумя пальцами из жилетного кармашка, поймал его глазом

– Блеск!..

Качалов опять поднял бровь. Стало ясным, что все мои старания напрасны от разговора о гибелях не убежать.

– А Николай Церетелли?.. Почему же ты молчишь про Церетелли? Алиса сказала, что он скончался у вас в Вятке.

Я кивнул головой.

Подобно Никритиной, Церетелли ушел из Камерного театра. И тоже в Ленинград. Нюша поступила в БДТ, а Николай - в "Комедию" к Акимову.

– Замечательный артист скончался.
– Качалов вздохнул.
– Какой великолепный был Король-Арлекин! А какой Мараскин в "Жирофле-Жирофля"! Мне так двигаться и во сне не снилось.

– Ты же, Вася, "Гамлета" играл да Ивана Карамазова, а не у Таирова в оперетке.

– А что? Я бы с удовольствием и в оперетке потанцевал. Это тоже прямое наше дело. Комедиантское дело. Но вот Господь не дал этого таланта.

– Обидел тебя Господь. Обошел талантом.

– Серьезно.

Я взглянул на него искоса. Он действительно говорил серьезно.

Впрочем, Николай Церетелли в самом деле двигался по сценической площадке необыкновенно. Я об этом и раньше упоминал. А сейчас мне снова захотелось сказать пышно. И я сказал. Разумеется, в уме. "Молодым оленям, - сказал я, следовало бы поучиться у Церетелли красоте движения".

– Как же он попал к вам в Вятку? Эвакуировался?
– спросил Качалов.
– Из голодного Ленинграда эвакуировался?

– Да. С акимовской "Комедией". Мы с Нюшей встречали их на вокзале. Все артисты выходили из вагонов сами. Серые, как тени. Пиджаки висели на их плечах, как на слишком маленьких вешалках. Но все-таки, повторяю, все выходили из вагонов сами. А Церетелли, одного Церетелли, вынесли на носилках. Он уже не мог ходить. Он лежал на спине, подложив правую руку под голову, а изо рта у него торчал кусок бутерброда с вареной колбасой. Это было очень страшно.