Чтение онлайн

А когда Маяковский произнес: "Умри, мой стих..." - толстощекий студент с бородкой нагло гаркнул:

– Уже подох! Подох!

Так прошел в Институте имени Плеханова последний литературный вечер Маяковского. На нем была моя сестра. Домой она вернулась растерянная, огорченная.

Еще драматичнее было после премьеры "Клопа" у Мейерхольда. Жидкие аплодисменты. Актеры разбежались по уборным, чтобы спрятаться от Маяковского. Шныряли взглядами те, кто попадался ему на глаза. Напряженные, кисло-сладкие улыбки. От них и со стороны тошнило.

Словом, раскрылась обычная картина неуспеха.

А у Маяковского дома уже был накрыт длинный стол "на сорок персон", как говорят лакеи.

Явилось же пять человек.

Среди них случайно оказалась актриса Художественного театра Ангелина Осиповна Степанова.

Ее увидал Маяковский в вестибюле и пригласил:

– Поедем ко мне выпить коньячку.

Отказаться было неловко.

За ужином он сидел во главе пустынного стола. Сидел и мрачно острил. Старался острить.

Непригодившиеся тридцать пять приборов были, как покойники.

Встретив на другой день Николая Эрдмана, Ангелина Осиповна сказала ему:

– Это было очень страшно.

– Да. Вероятно. Не хотел бы я очутиться на вашем месте. И на его тоже. На его и подавно.

Вот и не очень-то я удивился, когда узнал, что Маяковский выстрелил себе в сердце. Это не было для меня громом среди ясного неба. Какое уж там ясное!

В комнату вбежал Эмиль Кроткий. Он сжимал в кулачке обрывок корректурного листа.

– Вот!.. Вот!..
– задыхался сатирический поэт.
– Вот!..

На обратной стороне грубой шершавой бумаги было что-то нацарапано карандашом.

– Заправь галстук за жилетку, Эмиль. И садись за стол. Суп мы уже съели. Начинай с котлет!
– с деланной строгостью сказала жена Кроткого - Лика Стырская.

Росточка они оба были самого незначительного. Одинаковые. Ровненькие! Только он-в чем душа держится, а она - толстенькая. Описывать их возможно словами уменьшительными, которые я не люблю. Но тут уж ничего не поделаешь.

– Эмиль, садись кушать котлеты, а то они остынут.

Он не слышал ее слов и не видел на обеденном столе большой черной сковородки с рублеными котлетами, поджаренными до цвета угля.

– Вот, товарищи, вот!
– И над своей лысинкой поднял кулачок с обрывком корректурного листа: - Вот!..

И задохся:

– Предсмертное письмо Маяковского!

– Читай же, Эмиль! Читай!
– воскликнула толстенькая Стырская.
– Вы подумайте, прибежал с письмом Маяковского, с предсмертным письмом, и молчит. Какой эгоизм!

У нее, как у большинства женщин, было свое, особое представление о логике и справедливости.

Близорукий Кроткий сдернул пенсне с носа, похожего на серп молодого месяца.

– Господи, я умру от разрыва сердца прежде, чем он начнет читать!
– опять вскрикнула толстенькая Стырская.

Кроткий сощурился и как-то страдальчески покрутил шеей - тонкой, как у гусенка, вылупившегося из яйца:

– Толя, дайте мне, пожалуйста, глоток воды.

Я дал:

– Успокойтесь, Эмиль.

Он выпил весь стакан:

– Большое спасибо. Толя.

– Клянусь, я когда-нибудь его поколочу за эту вежливость!
– продолжала горячиться Стырская.

– Помолчи хоть минутку, Лика!.. Читайте, Эмиль.

Он, задыхаясь, стал читать предсмертное письмо:

– "Всем. В том, что умираю, не винить никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник ужасно этого не любил. Мама, сестры и товарищи, простите - это не способ (другим не советую), но у меня выходов нет.

Лиля - люби меня.

Товарищ правительство, моя семья - это Лиля Брик, мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская.

Если ты устроишь им сносную жизнь - спасибо.

Начатые стихи отдайте Брикам, они разберутся. Как говорят - инцидент исперчен".

– Бедняга считал своей обязанностью и тут острить, - сказал я.

– Подождите, Толя.

Кроткий, все так же задыхаясь, прочел четверостишие из этого письма:

Любовная лодка разбилась о быт.

Я с жизнью в расчете, и не к чему перечень взаимных болей, бед и обид.

– Все, Эмиль?

– Нет!.. "Счастливо оставаться. Владимир Маяковский. 12-го апреля"...

Переспрашиваю:

– Когда?

– Двенадцатого.

– Значит, письмо написано за два дня до выстрела.

– Да. Об этом стоит призадуматься.

– И я призадумался, Эмиль.

– Имеется еще приписка.

– Ну?

– "Товарищи Рапповцы, не считайте меня малодушным. Серьезно - ничего не поделаешь. Привет. Ермилову скажите, что жаль, что снял лозунг, надо бы доругаться. В. М. ".

– Рапповцы, Ермилов... Ушел с дерьмом на подметках!
– сказал я.

– Пф-ф-ф!
– сказал Кроткий.
– "Моя семья... Вероника Витольдовна..."

И вторично прочел вслух:

– "Моя семья - это Лиля Брик, мама, сестры и... Вероника Витольдовна Полонская"!.. Пф-ф-ф!

И едко усмехнулся.

Я подумал: "А у Вероники Витольдовны имеется муж, которому она верна, по слухам. Не думаю, что такое завещание внесет мир в семью".

Словно прочитав мою мысль, Кроткий добавил:

– Вот, Толя, мы с вами и посплетничали. А ведь покойник этого "ужасно не любил".

– Что правда, то правда, - согласился я.

Маленький умный человечек схватил со стола вилку и всадил ее в котлету.

– Если хочешь кушать, Эмиль, толстенькая.
– Нельзя всю жизнь комнате с вилкой в кулаке.

Он опять не услышал ее слов.

– Что такое сплетня, Эмиль?
– литература, по существу, сплетня. Анну Каренину, Достоевский про Настасью Филипповну, мы с вами про Веронику Витольдовну и Маяковского.