Чтение онлайн

28.04. Опять слова из песни Макаревича, прочитанные когда-то мне Пашкой:

И не ее вина, что она всегда с кем-то,

И всегда – одна.

У меня сейчас постоянно есть какой-нибудь «вариант», так скажем, на большее никто не претендует. Но у меня нет меня – здоровья, осознания себя целой и невредимой, как было всегда. Я не раз чувствовала себя мертвой, но даже в этом состоянии удавалось сохранить цельность, натуру, природу свою понимать и жить этим или умирать с этим. Но быть в себе самочувствием единства. Сейчас же распадается на осколки Вселенная «великого поэта и роскошной женщины». Во-первых, конечно же, болезнь и убиенная любовь, убивающая меня тоже.

Вспомнила свою импровизационную речь в ресторане «Пекин», где мы обедали с Данилом. Я говорила, что человек должен выбирать в жизни то дело, где он не чувствует для себя потолка возможностей, где предполагается бесконечность роста, где границы условны и существуют как исключение, временное и часто ненужное.

Если человек понимает, осознает свой «потолок», он ошибся, взялся не за свое. Нужно искать сферу применения своим силам, своим грезам и безумствам в искусстве. И не останавливаться. Ни в коем случае. Возможность полета «в неведомое», безграничное притягательна. Идеи эти не новы. Но для себя я впервые так четко все определила. Нет «потолка» в деле, к которому ты призван. В сознании, которое ты воспитываешь ежесекундно. В сердце, влюбленном во все твои свершения и даже ошибки. В памяти, для которой «потолок» – только ты сам со своими амбициями и снами. Но есть еще «прапамять», оживающая в душе и оживляющая мертвую твою жизнь, не умеющую самостоятельно справиться с непогодой чувств. Нет «потолка» возможностей, есть предел разума, за которым пропасть свободы, простор, который называют безумием. Вот туда нельзя.

30.04. Все последние дни было жарко. Москва стянула с себя одежды холодных сердиток и расположилась на собственных крышах, нежась на насмешливо-влюбленном солнышке апреля. И только сегодня – дождь. И свежо. Но восхитительная зелень, зажмурившись от счастья, сыплет каламбурами и французскими вздорностями. Она легкомысленная и светская. Как я. Она юная и трагическая. Почти как я. Она живая и шалая. Этого во мне уже не осталось. Я верю в свою жизнь. Жизнь лупит меня болезнями и хандрой. Я ценю нежность, нет, я просто растворяюсь в ней, нежности апрельского ветра, нежности весенней чудесной любви, которая обрушилась на меня сонмом проблем, истерик и сумасбродств, но которая, несмотря ни на что – нежность, которая, несмотря ни на что – солнечная. И будет, будет еще и для нее чистое небо судьбы.

Не хочется ни про кого и ни про что из жизни дней. Хочется для души, выздоравливающей от мартовской жестокой лихорадки, хочется против печали, ставшей моей тенью. А значит, хочется – стихами и строчками сердца. И жизнью сердца, которая…неужели вернулась?

4.05. Май, ласковый бог Перун, здравствуй! Тебе идет легкая сумеречность холодных дождей поначалу. Ведь ты все равно лучший и по-настоящему солнечный и настоящая жизнь. Радость моя, убивай меня любовью, я скажу лишь – спасибо, я скажу лишь – вечерняя прохлада улиц. Я уношусь к тебе, в свою вотчину, я произношу твое имя и погибаю, шепча его, и рада этому, узнавая отражения любимых в зрачках века. Века стремительного и невинного, не умеющего посвятить себя любви, но обожающего любовь. Он дарит мне чудо, в которое я уже не верю, потому что отчаялась. Меньше всего подозревала, что поможет он, а он молчит, не улыбаясь, и целуют меня розы весны, впервые за мою трагивосхитительную жизнь.

Вся моя жизнь – полет от печали к печали. Угасаю неправдоподобно долго. По отношению к институту настолько затонула, что страшно дотронуться мыслью, чувством до этой кромешности.

Я в тупике. Труп в тупике. А так хочется жить и быть любимой тобой, моя любовь.

Илюха, ветер мой легкомысленный, режиссер уникальный, простуда неизлечимая, судьба ненаглядная, я люблю тебя, люблю тебя.

5.05. Вечер болеет грозой. Но она не торопится снизойти на его разгоряченный лоб неистовством чувственности и ливневой стихии.

Я болею отсутствием тебя в моей жизни и через это хворями настоящими и гадкими всерьез. Ты не собираешься возвращаться в мою жизнь. В качестве кого? Ни в каком качестве. Ни один из нас не нуждается в искусственных наваждениях.

Вечер горит неестественным светом разлихорадоченного неба. Бредит солнце за грустью предгрозовых хронически хандрящих туч.

10.05. Нет, не могу поверить в окончательность диагноза. Это неправда. Неужели все, что было обещано – впустую? Или я не так все понимала? Но и сейчас… но если … Пусть меня запомнят молодой и легкой. Я буду живой до конца. Но инвалидом я отказываюсь быть.

20.05. Киев встретил нас зеленым кружевом своих улиц и надеждой. Я влюблена в светлый грех твоего лица, лучезарный город.

28.05. Без пяти минут семь вечера я вдруг почувствовала, что смерть повернулась ко мне спиной и ушла. Была тут и ушла.

1.07. Перечитываю дневник «моей печали». Осень – весна этого сезона. Жизнь измеряю театральными сезонами, а более мелкая единица – март.

Мне то хуже, то лучше. Мне то тьма, то свет. Имя мне – жизнь. Других ответов у мира нет.

7.07. Когда-то я написала:

«Желание сниматься в кино стало мною. Надо сделать все, чтобы оно стало жизнью».

А сейчас:

Надо сделать все, чтобы жизнь стала жизнью.

22.07. Как жаль, что со мной уйдет все, что во мне есть. Больше уже никто не напишет то, что я могла бы написать. Если мне дали еще хотя бы два года. Но как до этого все у меня получалось, так со времени болезни все стало против меня.

28.07. После стольких «умираний» и истерик, и срывов, и наигрубейших отчаяний, я снова чувствую жизнь. В который раз? Последний, который окажется единственным шансом заполучить, ее, это чувство жизни и ее саму. И уже не отпускать, не отдавать, не лишаться ее.

Когда в бесчисленных своих дневниковых терзаниях я писала о гибели, то никогда не имела в виду настоящую смерть. Гибель была глубинная, эмоциональная, психологическая. Ломались рамки еще одного «периода» во мне. И это всегда сопровождалось душевной болью и бурями срывов. Но когда смерть настоящая, мертвая, приблизилась ко мне на расстояние вздоха, я поняла, как люблю, как обожаю, как безумно восхитительна жизнь, Ее Величество. Но и это я всегда знала. И в моих дневниках наряду с мраком и хаосом неустойчивости и смятений сосуществовала эта жажда жизни-любви.

30.07. Почему все или почти все меня бросили сейчас? Почему мне суждено одной справляться с мучительнейшей из мук – смертельной болезнью?

Со мной боятся общаться, т е. боятся расстроить. Меня боятся лечить. И что остается? Молиться? И «быть, как сталь»? И быть жизнью. До конца.

Я должна быть целой. Я должна жить. Назло всем сквернам, тупикам и злобно-стям. Даже если никого рядом, даже если никто не верит в меня, даже если ты…да-же. Но я люблю тебя и жизнь. И я люблю вас огромно.

1.08. Ну, вот и новый месяц начали. Болезнь не сдается. Я тоже. Совершенно по-свински довожу маму. А жизнь сама довела меня «до ручки». На сколько меня хватит? На какую бездну мук еще?

Ноженька моя горемычная, ошалевшая от боли и порчи, взывает ко мне из последних сил: «Не отдавай меня. Пощади. Не отдавай. Я хочу жить». Она сильнее меня. Я не могу ее отдать. Предать. Убить. Я терплю. Она терпит. Болезнь наступает. Я не отступаю (в мыслях). Такое чудовищное тяжелое противостояние. И никакой поддержки извне. От врачей отказываюсь сама, от меня отказываются целители. Только в себе что-то искать. Так всегда было. Но здесь борьба с самой смертью. Настоящей. И никого рядом. Кроме мамы.