Чтение онлайн

Андре прошел весь кровавый крестный путь — через гестаповские застенки до Бреендонка, а из Бреендонка он попал в Бухенвальд, и даже там, в Бухенвальде, за ним пришли ЕЩЕ РАЗ, а если уж там за кем-нибудь пришли, на этом человеке можно было поставить крест. Они связали ему руки за спиной и подвели к виселице, чтобы… ох, я чуть не сказал: чтобы надеть на него последний галстук, но это звучит так… особенно когда подумаешь, сколько сотен наших лучших людей прошли этот путь со связанными за спиной руками. И вот когда он уже стоял под виселицей, начался воздушный налет — бомбили эсэсовские бараки. Все разбежались и оставили Андре перед виселицей одного. Когда налет кончился и немцы вернулись из своих бомбоубежищ назад, они напрасно искали Андре — он уже успел спрятаться среди убитых. Он взял себе бумаги убитого француза, положив на их место свои, и его объявили погибшим. Он жил нелегально у нас и так же нелегально стал жить в Бухенвальде.

Когда все уже было позади, он снова пришел ко мне, осторожно сел и вежливо осведомился, как мои дела. А я начал его расспрашивать о его жизни, и он рассказал кое-что из того, что его особенно поразило в Бухенвальде.

— Я был определен в рабочую команду, и знаете, что мне пришлось делать?

Он слегка краснеет, смущенно опускает голову и так тихо, что едва сам себя слышит, говорит:

— Я чистил туалеты.

Вот философия маленького, бедного, обманутого человека: сколько ни копошись в дерьме, а все равно помрешь.

В трамвае рядом с хрупкой блондинкой сидит сержант-сапер и старается поразить ее воображение, рассказывая о том, как они обезвреживают мины:

— Мы подводим к ним кабель, а потом — крак-крак, — он делает энергичное движение рукой, — и в соседних домах вылетают стекла. Ха-ха. Но бывает иногда и rat'e. [26]

— А что такое rat'e?

— Это когда мина не взрывается. И тогда мы разряжаем ее сами.

Сержант соединяет большой палец руки с остальными — получается маленькое сердечко, которое испуганно бьется в руке. Хрупкая блондинка млеет от удовольствия.

Нас, маленьких солдат бельгийской армии, использовали во время больших учений в лагере Беверлоо, где перед нами предстал офицер довоенного образца, который спросил у одного солдата, где находится враг. Тот смотрел на него и молчал. Офицер обозвал его болваном и двинулся дальше. Солдат повернулся ко мне и сказал:

— Ну как я мог ему сказать, что враг — это ОН САМ?

И в самом деле, кто наш враг? Это тот, кто плохо владеет нашим языком и называет нас болванами, кому платят деньги, чтобы солдат прилично кормили, а он эти деньги кладет себе в карман, нас же кормят помоями, это тот, кто отравляет солдатам жизнь, кто… Одним словом, вот такой тип офицера и является нашим врагом. Это становится особенно хорошо понятно, когда видишь американских офицеров, сидящих в кафе со своими солдатами за покером, — вчера я видел, как один солдат тронул за плечо своего капитана и спросил:

— Эй, вы что-нибудь будете пить?

В такой армии можно быть ковбоем… ах, что я говорю… солдатом.

Но это было, так сказать, предисловие, потому что я хотел рассказать, собственно, об одном офицере бельгийской армии, которого звали Машен или что-то в этом роде, я уже не помню, но, если вы его встретите в городе, вы сразу поймете, что это за субъект. Сначала он был офицером и издевался над солдатами, потом он надел цивильное платье, чтобы в качестве брата своей сестры издеваться над рабочими на фабрике, принадлежащей его сестре. А когда в страну ворвался враг, наш герой бросился бежать куда глаза глядят и чуть не свалился вместе с машиной в Средиземное море. Однако, как только опасность миновала, он в качестве брата своей сестры снова вернулся в наш город, ибо без него фабрика не смогла бы изготовлять доброкачественные одеяла для немецкой армии. Он явился в гражданской одежде и занялся спекуляцией углем — саботажем, как он сам выражался, — хотел бы я знать, кому и чему наносил урон этот саботаж, кроме кошелька маленького человека. Не подумайте, что он стал участником движения Сопротивления, организовал нападение на немецкий поезд или помогал печатать и распространять листовки. Нет, он тянул за одну веревочку вместе с членами пронемецких организаций, чтобы добиться разрешения для торговцев углем вывозить уголь — якобы для снабжения населения валлонской части Бельгии.

Но в первый же день освобождения — нет, простите, это был второй день, так как в первый день еще существовала опасность, что окруженные немцы прорвут кольцо, — так вот, на второй день после освобождения он появился на улице в форме офицера бельгийской армии, стал разъезжать на машине, заправленной английским бензином, а когда он стоял у ворот казармы, куда приводили арестованных нацистов, народ снимал перед ним шапки. Теперь он сидел за огромным столом, вызывающим у посетителей священный трепет, строчил рапорты, говорил только по-французски, не делал решительно ничего полезного и, напротив, запутал все дела, уничтожил ряд досье и поспешил освободить членов организации ФЛАГ. [28] В конце концов это перешло все границы, и Проске не мог на это больше спокойно смотреть. Он налетел на него как смерч и спросил:

— Вы знаете, что это такое, ФЛАГ?

Тот выпятил свою офицерскую грудь и ответил:

— Флаг? Mais oui, c'est Le Drapeau. [29]

В поезде едет стареющая, но довольно хорошо одетая дама и просматривает в газете объявления аукционов, расположенные после «Распродажи старой мебели». Она вырывает из газеты объявление, затем видит еще одно, его она тоже вырывает, но следующее объявление она не замечает, и мастеровой, который сидит рядом с ней и тоже читает ее газету, говорит:

— Мадам, вы пропустили еще одно объявление.

Мой сынишка Ио отправляется в школу, а в обед к нам приходит из школы мальчик и сообщает, что его послала учительница и что моего сынишки Ио не было сегодня в школе. Можете себе представить состояние моей жены, которая не знает, что ей делать — падать в обморок или бежать неведомо куда; может быть, он попал под машину, может быть, ранен шальным осколком, может быть, уже лежит в морге. Я отправляюсь на поиски и обнаруживаю, что сын просто-напросто прогулял день.

— Потому что очень жмут ботинки, — говорит он.

Он понимает, что сейчас я НЕ МОГУ купить ему новых ботинок.

Дорогой друг, может быть, ты еще помнишь Лею Любке, еврейскую девушку, которую мы во время войны звали Лизой и которая для меня всегда останется Лизой, потому что это ее почетное имя? Если Лиза не разносила подпольных газет или не тащила через весь город сумку со взрывчаткой, она тихонько сидела где-нибудь и вязала — не знаю, что именно, наверное, этого не знала и она сама. Раз в две недели она нарушала молчание, чтобы поведать нам свою мысль, такую глубокую и прекрасную, что напрасно вы будете искать нечто подобное у великих философов. Я написал однажды ее портрет, где изобразил Лею «эмигранткой» — с узелком на коленях. Ее детское личико выражало напряженную работу мысли, которая зрела в ее мозгу, — возможно, она доверит ее нам в течение последующих двух недель. Я думаю теперь: дело совсем не в моей живописи или в твоей литературе, — вспомни те ночи, когда мы были еще честны и наивны, когда мы стояли под металлическим мостом и, глядя на отражение желтых огней в черной воде, говорили: я никогда не буду рисовать и я никогда не буду писать то, что не является глубоким, прекрасным и правдивым. Теперь ты сочиняешь анекдоты, а я малюю Мики Мауса на ярмарочных балаганах. О своей самой последней и самой прекрасной мысли Лиза так и не успела никому рассказать, если только ей не удалось сделать это там, в Германии, куда ее увезли. Вчера я пришел домой, включил радио, как всегда не слушая его, и вдруг называют ее имя: Лея Любке, цела и невредима, возвращается домой из лагеря Маутхаузен. Я забегал по комнате от стены к стене, разговаривая с портретом, на котором она сидела с узелком на коленях, и тут же-треснувшая чашка, из которой она когда-то пила, и старый шаткий стул, на котором она, бывало, сидела и вязала что-то-я думаю, вязала нечто большее, чем просто чулки (может быть, это и было то, о чем мы все мечтали тогда и чей далекий отблеск я, старый дурак, ловлю в глазах людей?), и я говорил всем этим предметам: она возвращается, она возвращается! Я вышел на улицу и, обращаясь к деревьям на бульваре и продавцам cigarettes Anglaises, [30] говорил: она возвращается! Я говорил об этом, кричал, шептал. Я пошел к Питу, у него как раз был в это время его брат, и таким образом я сэкономил время, потому что собирался зайти и к нему, потом я был у Лео, хотя Лео знал ее не слишком хорошо, но дело было совсем не в этом, дело было в том, что я всем мог рассказать о новости. Везде. ВОЗВРАЩАЕТСЯ ЛЕЯ ЛЮБКЕ!

А сегодня утром пришло письмо из Швеции, и в нем было написано, что Лея Любке умерла: «Мы, ее подруги, до последнего мгновения делали все, что в наших силах, чтобы облегчить ее страдания (о Лиза, Лиза!), мы продали обручальные кольца и золотые зубы, чтобы купить ей яйца, мы воровали и экономили еду, чтобы спасти ей жизнь, но лагерь настиг ее и здесь, ведь в лагере мы неделями работали по пояс в воде, и, очень ослабевшая, она заболела пневмонией; даже если бы на этот раз удалось протащить ее сквозь игольное ушко, лагерь все равно настиг бы ее: ведь нам приходилось часами стоять на плацу под проливным дождем, — и вот она умерла».