Чтение онлайн

О, весь квартал отправился после обеда вместе со своими детьми в школу. Визе даже держал в своих руках, покрытых татуировкой, белую мисочку.

— Мне тоже полагается за то, что я отказался работать в Германии.

В этих словах было все: и признание того, что он страдает от голода, и просьба извинить его за то, что он сегодня решил помочь своему ребенку расправиться с курятиной. Но если уж говорить по правде, то Визе еще ни разу не работал — ни в Германии, ни в Бельгии — и вряд ли когда-нибудь вообще станет работать. Он предпочитает попрошайничать. Впрочем, то, что ему удается выклянчить у крестьян («Все они немецкие холуи», — утверждает Визе), не стоит даже упоминания.

— Никто ни разу не предложил мне цыпленка, — сказал Визе, не спуская глаз со школьных дверей и перекладывая свою мисочку из одной руки в другую.

Из школы показались дети, держа в руках мисочки и кружки, в которых действительно оказалось мясо тунца, а не м-м-м… тенца. Визе посмотрел на него и сказал:

— К тому же это рыба, которую я не выношу.

ПЛЕВАТЬ МНЕ НА ОТЕЧЕСТВО, если даже весь мир станет пробельгийским. Я всего лишь человек, которому хочется, чтобы на столе у него было немножно еды и в печке немножко угля, человек, которому необходимо тепло постели, тело жены и глаза ребенка, он отнюдь не считает себя пупом земли, просто хочет быть человеком среди людей, и он любит людей, А НЕ ОТЕЧЕСТВО.

У меня нет ничего общего с Адрианусом Схонеформом (это псевдоним Андре Гатликкера [14] ), интеллигентом, который — подумайте только — пишет стихи и рассуждает о том, является ли слово «писать» подходящим для этого акта словом. Может быть, лучше подходит слово «творить»? И вот этот близорукий человек безостановочно творит: пишет стихи. И пусть рушится весь мир — он все равно будет писать стихи; о луне, о своем одиночестве и о боге, а между делом составляет список писателей-евреев и писателей-коммунистов, которых следует расстрелять.

Я сижу на скамейке у себя в саду, там, где сходятся все окрестные сады, и вижу за забором у Стафа Списа незнакомого господина, который, обращаясь ко мне, говорит, что погода сегодня исключительно хороша для этого времени года. Я теряюсь в догадках: кто же это может быть? Дело в том, что о хорошей или плохой погоде говорит обычно люд трудовой, вернувшись вечером с работы. Днем же о погоде разговаривают люди, слушая которых хочется вытащить записную книжку и записать услышанное: это те, кто промышляет по ночам углем, это контрабандисты и члены Черной бригады, которые, как они сами заявляют, здесь никого даже пальцем не тронут, так как резвятся в другом месте. Этот господин, у которого между котелком и грязным воротничком я обнаружил лицо с выражением, как у побитой собаки, оказался контролером мяса. В начале своей карьеры он занимался подержанными автомобилями: покупал и продавал их, пока не обанкротился. Потом он занялся сосисками и сыром в компании с человеком, который понимал толк в сосисках и сыре, но у которого не было денег, а когда они у него были, то он пропивал их, так что в конце концов обанкротились оба. Теперь он оставил все дела и служил в мясном контроле.

Он сидит передо мной на скамейке, греется на солнышке и говорит, говорит без конца, рассказывая о приключениях, где героем является он сам, а люди, с которыми он имеет дело, даже не подозревают, что за важная персона перед ними.

— Конечно, я мог бы заработать большие деньги, — говорит он. — Я всю жизнь занимаюсь коммерцией. Но я не такой, как один мой знакомый контролер, который имеет дело с крестьянами — инспектирует хлева. Он, к примеру, говорит: «У вас в плохом состоянии хлев, я вынужден завести на вас дело. Я к вам наведаюсь денька через три». Через несколько дней он приходит и снова осматривает хлев. Но там ничего нового, за исключением окорока, который висит перед ним на стене. На следующей ферме его ждут масло и яйца, а там еще мешок пшеницы и молоко. Да, — говорит господин, — вы должны написать об этом книгу, только никто этому не поверит… Я не знаю, о чем вы пишете, так как ничего не читал, но вот Эрнест Тиммерманс, [15] тот пишет книги, которые убаюкивают людей, а ведь книги нужно писать, чтобы их пробудить. Если бы я мог, я написал бы об одном контролере из мясного контроля. Последний раз у него было какое-то недоразумение с возчиком — так, пустая ссора, и вдруг он видит этого возчика: тот запряг в повозку хромую лошадь и куда-то направляется. Контролер идет следом, и вот, дойдя до улицы… — я даже могу назвать эту улицу, если нужно, — лошадь не может сдвинуться с места. Контролер говорит:

— Ваша лошадь хромает.

Возчик:

— Ну и что?

Контролер:

— Вы не имели права запрягать эту лошадь и выезжать на ней. Смотрите, у нее кровь, и она вот-вот упадет от слабости.

Возчик:

— Моя лошадь доживет до ста лет.

Контролер говорит одно, возчик — другое, и так, препираясь, они идут по тротуару, а за ними тащится по мостовой полуживая, охромевшая лошадь. Они подходят к дому возчика, и тут лошадь валится на землю и издыхает — сущая правда. Они ударяют по рукам и решают прирезать сдохшую лошадь, а мясо продать из-под полы по полкило в одни руки.

Вот какую историю рассказал мне сентиментальный контролер из мясного контроля. А на следующий день моя жена говорит:

— Не купить ли нам немного конины? Тот господин, который сидел вчера в саду, прирезал вместе с возчиком его лошадь, и теперь они продают конину по полкило в одни руки.

А Лена, дочка хозяев кафе «Матисс», у которой хрупкая детская фигурка, но зато такие груди, что она их с трудом носит, — хотите верьте, хотите нет, когда Лена идет по улице, она этими штуками всем встречным буквально выкалывает глаза, — так вот, Лена была здорово навеселе, когда начался воздушный налет и все спустились в бомбоубежище. Она заснула и при этом храпела так, что отец решил уложить ее в постель и сам прилег с ней — так, во всяком случае, он объяснил жене, когда она на следующее утро застала их в одной постели.

А вот еще история, которую я записал только, как говорится, в назидание потомкам и которую я едва решаюсь доверить этой странице, так что переверни ее лучше, не читая, дорогой читатель, — это история об Оскаре, мяснике, который давно болен и давно живет с Мариэттой, а муж Мариэтты работает в Германии и живет там с немкой; так вот, они сидят с Леной из кафе «Матисс» и пьют, пьют без передышки, пока не допиваются до такого состояния, что у них все чуть ли не выливается назад. К ним присоединяется Мария, которая раньше была монахиней, но потом забросила свой монашеский чепец за монастырскую ограду, потому что у нее обнаружили рак, и, когда она напивается до чертиков, она поднимает юбки и показывает всем свой кровоточащий рак.

Это такой клубок бесчисленных болезней, проституции и пьянства, что я иной раз сижу и со страхом смотрю на кусочек мяса из своего пайка.

Вечером великий фламандский поэт читал в городской ратуше доклад об искусстве. «Если я его правильно понял, — подытожил один художник, — он хочет сказать, что отныне мы должны изображать не пьяниц, а прекрасных фламандцев».

Антон, которому следовало бы жить где-нибудь в Мичигане или Коннектикуте, но который по какой-то роковой ошибке оказался в нашем пригороде, носит тугой крахмальный воротничок и котелок, который никогда не снимает — я так и вижу его: сидит в котелке за столом или дремлет все с тем же котелком на голове в кресле, должно быть, он не снимает его, даже когда моется. Антон — электрик и чинит радиоприемники; свою автомашину он оборудовал таким образом, что в будни она служит грузовичком, а по воскресным дням — почему бы и нет? — в качестве автобуса для его семейства, тем более что у него семеро детей — старшему пятнадцать лет, а младшему пятнадцать месяцев. Он загружает в машину всех своих детей плюс огромную корзину с провизией, плюс свою жену, которая доводится родной сестрой моей жене, и отправляется в лес или на вересковую пустошь, где своим кодаком щелкает восемь снимков размером шесть на девять: фото жены с детьми, фото жены только с младшим ребенком, одного из мальчиков, который каждый раз, когда его фотографируют, откалывает какую-нибудь штуку. Паула, старшая дочь, на фотографиях — вылитый отец, только без котелка. Мариам, которой только что исполнилось четырнадцать, смотрит на вас со снимка с загадочной улыбкой, всякий раз она умудряется-вероятно, сама того не подозревая — принять позу кинозвезды, у нее есть все шансы стать со временем чертовски красивой девчонкой, а Юдит, которая еще младше Мариам, смотрит на вас с улыбкой, удивительно похожей на улыбку ее матери и моей жены. На последней фотографии обычно красуется сам Антон: он садится за руль своей машины, и жена снимает его так, чтобы на фотографии не было заметно ни помятого крыла, ни отсутствия ручки на дверце. Само собой разумеется, половина снимков оказывается испорченной.

Перескакивая на другой предмет, хочу еще добавить, что у Антона есть маленький кинопроектор и он частенько прокручивает в кругу семьи старый вестерн, который то и дело рвется — минуточку терпения! — и который воспроизводит на экране в мерцании светлых точек героев с выразительными движениями немого кино: вот девушка хмурит брови и, задумавшись, подносит руку ко лбу — и все дети Антона дружно кричат: «Она думает!» Во всем остальном Антон консервативен, как никто, раньше он даже предостерегал своих детей: «Не ходите к дяде, он анархист», — но так как теперь мы оба сочувствуем англичанам, он разрешил своей супруге написать письмо моей жене: