Чтение онлайн

«Дорогая сестра, ты ведь знаешь, мы живем рядом с депо, где каждую ночь стоят немецкие поезда со снарядами, и поэтому мы все ужасно боимся. Мы бы давно куда-нибудь переехали, но куда я двинусь с детьми, и потом, что делать с работой Антона? За вчерашний день продано еще два радиоприемника. Каждый вечер мы собираем вещи и сразу же после объявления тревоги уходим из дому. Антон сделал для всех рюкзаки с именами на спинке, у малыша самый маленький рюкзак, у меня — самый большой. Как ты уже слышала, нас здесь бомбили. Объявили тревогу, с неба опустились осветительные ракеты, со всех сторон стреляли зенитки, скрещивались лучи прожекторов, и падали бомбы. Мы схватили наши рюкзаки, Антон посадил на свой рюкзак малыша с маленьким рюкзачком, натянул ему на голову свой котелок, чтобы было не так страшно, сказал: «Пошли!» — и мы пошли. Шли, наверное, целый час, не останавливаясь до самого канала, а тут уж Юдит не могла дальше идти, да и я тоже, и мы все буквально попадали на землю. Лежа на земле, я пересчитала всех детей и не увидела младшенького. «Антон, где Патрик?» — спросила я. И тут мы вдруг слышим плеск воды — смотрим, а в канале Патрик, который из-за того, что Антон надвинул ему на глаза котелок, не видел, куда идет, и упал в воду. Твоя сестра Эмма».

Рассказывают об одном человеке, который был женат на немке. Стоит эта немка у входа в кинотеатр со своим мужем, на ней меховая шубка, и тут какая-то женщина, увидев ее, говорит (а у самой горькие морщинки вокруг рта и ненависть в глазах): «Кто знает, может быть, у себя, в Германии, ей было вообще нечего надеть на свое вшивое тело!»

Италия капитулировала, и теперь осталось недолго ждать. Все разговоры сегодня сводятся к одному: они заняли город Н., и теперь осталось недолго ждать, русские начали зимнее наступление, и теперь осталось недолго ждать, у финнов такие-то дела, у турок что-то свое, и теперь осталось недолго ждать. А вообще-то скоро мы будем на том свете, этого тоже осталось недолго ждать.

Вечером, когда мы стояли на пятачке у Ленивого угла и чесали языки, покончив со всеми проблемами войны — открыв второй фронт и заморозив всех немцев в России, — Мон, что работает на вискозной фабрике, сказал, что скорее умрет, чем пальцем пошевелит для того, чтобы помочь немцу. Эмиль, у которого туберкулез, заметил, что немцы тут сами ничего не могут поделать, так уж получилось: мы за короля, а они за Гитлера. А кто-то возмутился: «Мы не за короля и не за кого-либо другого — мы сами за себя, и единственное, что нам нужно, — это чтобы нас оставили в покое».

В тот вечер я долго сидел там, смотрел на закат и говорил сам себе, что с каждым разом все прекраснее солнце, опускающееся за разрушенные дома, и спрашивал себя, сколько же, сколько, сколько будет еще продолжаться эта война и для того ли я появился на белый свет, чтобы постоянно быть очевидцем новой войны. Первая мировая война еще не подошла к концу, когда мой отец говорил, если я плохо ел за обедом: «Смотри, для тебя еще найдется война». Потом я был солдатом. А там началась война в Испании… Нет, никогда это безумие не кончится, не исчезнет с лица земли. Я не знал, что и думать: зависит ли это от бедного простого люда или от денежных мешков; происходит ли это оттого, что на свете слишком много людей, или оттого, что слишком много производится всякой всячины, а может, это всего лишь болезнь, белая горячка, которой поражена сама земля. Я так задумался, что не слышал, что мне говорит Эмиль, и вдруг, я даже не успел заметить как, в небе появились самолеты.

— Сиди, это немец.

— Да? А тот тоже немец?

— Черт возьми, это же англичане! Сейчас начнется воздушный бой! Расходись, расходись!

Только что мы сидели на пятачке и вдруг оказались среди войны, точно в театре, где в первом действии вы в комнате, а во втором-в лесу. Где-то истошно закричала женщина-не потому, что ее ранило, а потому, что в своем безумном страхе она совершенно потеряла голову. Все остались стоять на своих местах и продолжали смотреть в небо. Падаккер, самый бережливый, самый осторожный и самый уверенный в себе из всех нас, опустился на одно колено, готовый в случае чего ринуться в картонное общественное бомбоубежище, приговаривая: «Как бы чего не вышло!» И тут что-то начало падать с неба на землю. «Смотрите, смотрите, самолет падает!» Но по мере того как темный предмет приближался к земле, становилось все отчетливее видно, что это бомба, бомба, бомба! Все побежали. И никто не знал, куда он бежит, кто-то подхватил второпях ребенка и снова уронил его на бегу, потому что оказалось, это не его ребенок. И все женщины кричали, и все дети кричали, и Ленивый угол в одно мгновение превратился в вымерший угол. Если бы это и в самом деле была бомба, то… Но все закончилось совершенно нелепо: предмет упал на землю и оказался… бензиновым баком. Ха-ха-ха! Все принялись смеяться, хлопать себя по бедрам и вытирать слезы на глазах: они уже начали кидаться вместо бомб бензиновыми баками! А тут еще Стаф Спис добавил веселья — он вышел на улицу с куском оберточной бумаги и крикнул:

— Лучше бы они кидались бифштексами, а то мяса нынче нигде не сыщешь!

Ян Смит, тот, что плохо слышит, стоит и кричит, что их нужно только бомбить, БОМБИТЬ, БОМБИТЬ, БОМБИТЬ, и пусть его самого разнесет в клочья, но их нужно бомбить, и, когда он переходит улицу около армейской машины, какой-то немец бьет его по лицу, и Ян Смит, полумертвый от страха, готов заползти в первую попавшуюся нору.

А Пит, который вступил в Черную бригаду, потому что перестал понимать, что творится вокруг него (и все те, кто зарабатывали большие деньги при немцах, перестали разговаривать с ним), боится появляться в Брюсселе, потому что слышал, будто всех черномундирников отправляют на Восточный фронт. Он начал, невзирая на свою форму, спекулировать маслом, хотя ему это вроде бы ни к чему, потому что его жена тратит все деньги на любовников, совсем забросив своих чесоточных, завшивевших детей, которым приходится в одних рубашонках спать на улице.

А вот еще Лу, который перепродает одному типу украденную на работе обувь в обмен на уголь — тот в свою очередь тоже крадет его на железной дороге, и тем не менее оба они, чуть только представится случай, начинают кричать: ВОР, ВОР!

Путь к госпиталю проходит мимо вмерзшей калитки моего сада и сортировочной станции, где стоят мертвые поезда, вдоль полосы воды, где замерли мертвые боты, мимо пристани, где по привычке без дела слоняются матросы, мимо фабрик, которые — война или не война — издают нескончаемое зловоние, несущееся с их задних дворов, так что остается только удивляться, каким образом из цехов этих фабрик выходят одеяла или глюкоза, которые ничем не пахнут. Госпиталь выглядит безжизненным и застывшим: идет сталинградская зима. Перед заиндевевшей входной дверью толпятся люди, притопывая ногами, согревая руками уши и обмениваясь бессмысленными замечаниями по поводу холодной погоды. Каждый и без того знает, что холодно, но ничего не поделаешь — надо же о чем-то говорить друг с другом.

Среди тех, кто ждет у двери, двое слепых: у того, что стоит слева, козырек шапки сдвинут налево, у того, что стоит справа, козырек шапки сдвинут направо. Похоже, что они вначале надели свои шапки как положено, но потом каждый подправил свою, в результате чего они приняли данное положение. Пальто правого слепого сильно вытянуто вверху на спине от долгого висения на вешалке: ведь не будет же человек понапрасну трепать свое единственное пальто. У левого слепого, которому пальто заменяет кофта, на груди вздулся горб, потому что он неправильно застегнул кофту: последнюю пуговицу в предпоследнюю петлю. Они рассказывают женщине, у которой из-под черного головного платка торчит только красный нос и которая одним ухом слушает их, а другим прислушивается, не хлопнет ли дверь госпиталя, — о войне, о Волге и о фабрике «Красный Октябрь». Женщина спрашивает, долго ли протянется война и когда появятся наконец уголь и молоко (каждый, кроме слепых, понимает, что «долго» означает: до того, как вылечится ее дочка, которая лежит с туберкулезом в палате № 3). Война протянется еще долго, рассуждают двое слепых, в силу таких-то и таких-то причин. И правый слепой, подсчитывая шансы, загибает один за другим все пять пальцев правой руки, а в левой он держит белую палку, которая похожа на длинный белый шестой палец — указующий в землю.

Ровно в два часа открывается дверь госпиталя, и второй слепой по шарканью ног мимо него и по теплу, которое вырывается из коридора на улицу, понимает, что народ входит внутрь — сначала женщина с красным носом, которая оставляет слепых и торопится в палату № 3, а за ней и все остальные растекаются по палатам, где по одну сторону лежат мужчины, по другую — женщины. «Пошли», — говорит второй слепой и тянет за рукав первого, который продолжает рассуждать по поводу того, что всех их ждет, и, вероятно, собирается сказать женщине, которая давно уже ушла, что «у нас еще все впереди». Слепые ощупывают палками дорогу перед собой, запрокидывают головы и, высоко поднимая ноги, входят в дверь. Я иду за ними и слышу, как швейцар говорит:

— Последний, закройте дверь.

Один из слепых поворачивает обратно, на ощупь находит дверную ручку и захлопывает дверь перед самым моим носом. И я остаюсь, таким образом, на улице между белой от инея дверью госпиталя и вонючими фабриками, между полосой воды и калиткой моего сада — посреди сталинградской зимы.

Можно рассказать о еврейских детях, которых отлавливали на улице, когда они возвращались из школы, сажали в грузовики и увозили на станцию, к товарному поезду. Куда уходил этот поезд?

Ходили слухи, что эти поезда отравляются газами, но я не смею в это верить и стараюсь усыпить свою совесть, но если нужно будет создать книгу о войне, кто осмелится описать такой поезд?

Представьте себе фильм: вы видите, как отходит поезд, и около железнодорожного полотна, между зарослями желтого дрока и насыпью, лежит раскрытый школьный портфель, из которого вывалились ручка и ластик.

Можно рассказать о людях, которые не боялись самолетов, но боялись воздушной тревоги. В девяти случаях из десяти отбой воздушной тревоги давался тогда, когда самолеты еще висели в воздухе, но люди спокойно возвращались в свои постели, как будто бомбы сбрасывала сирена.