Чтение онлайн

Перед тем как заснуть, я слышу звук автомобиля. Поднимаюсь и вижу четырех мужчин, сильных, одетых в черные костюмы. Сразу же понимаю, кто они и зачем приехали. Смотрю, как они открывают заднюю дверь автомобиля и вытаскивают черный гроб. Потом они уезжают.

На следующее утро я просыпаюсь со свинцовой головой, и меня переполняют сожаления. Все эти годы я ошибалась, думая, что возвращение домой поможет мне обрести чувство принадлежности к чему-то большему. Детские бредни. Здесь я не чувствую умиротворения, на меня не пролился водопад, облегчающий боль. Я все та же Айрини.

Желудок бурчит, неистово требуя еды. Я не ела уже много часов. Тянусь к тумбочке за телефоном, но потом вспоминаю, что он сломан. Бросаю взгляд на домашний телефон, раздумывая, не позвонить ли Антонио. Однако отказываюсь от этой идеи, хотя, насколько я помню, обещала перезвонить ему.

Из окна льется свет, и глаз цепляется за лимонный кусок стены, с которого я убрала картину. Сажусь, свесив ноги с кровати. Погода великолепная, облака рассеялись, и сияет солнце. Вдали я вижу горы, чуть ближе – деревню и церковь. На склонах ближайших холмов разбросаны внушительные дома, и вид весьма красивый. Достаю из сумки бутылку валиума, но убираю ее обратно нетронутой.

«Здравствуй, новый день», – говорю я себе.

Во внутреннем кармане сумки нахожу небольшую фоторамку. Антонио купил ее пару лет назад. Поместил туда нашу фотографию, обычно эта рамка стоит на его тумбочке. Похоже, он подложил ее, пока я не видела. Я хотела оставить ее в сумке, но в этом незнакомом месте вид его лица меня не задевает. По крайней мере, фото, где мы в Италии вдвоем – это неплохое напоминание, что я в состоянии строить собственную жизнь, хотя бы такую хлипкую. Мы чувствовали себя счастливыми в то время, когда была сделана эта фотография. Ставлю рамку рядом с кроватью.

Быстро прохожу мимо лестницы, и орошаю лицо водой, близкой по температуре к кипятку. Почему-то ванная покрашена в мягкий оттенок нежно-голубого. Сейчас краска уже состарилась и отваливается гигантскими кусками, как от экземы. Я полощу рот, опираясь на края раковины, потому что ноги слабеют. Провожу рукой по зеркалу, и появившееся отражение напоминает мне, как мало я похожа на отца.

Дотягиваюсь до крана и выключаю воду. Как только она перестает литься, раздается скрип половиц за дверью. Я смотрю вниз и через щель, где дверь неплотно прилегает к полу, вижу движение тени. Может быть, это та пожилая женщина. А может, это Элли. Я быстро закрываю щеколду, и тут же ручку поворачивают снаружи. Отпрыгиваю, дверь трясется.

– Ты здесь, Айрини?

Это Элли. Она еще раз дергает ручку, налегает на дверь. Я вижу, как пошатнулась дверная рама, слышу еле уловимый звук трескающегося дерева. Я налегаю со своей стороны, молясь, чтобы она остановилась. Что ей нужно?

– Я внутри. – Отступаю назад, она отпускает ручку. Почему она хочет войти? – Только что приняла душ.

Она снова проверяет дверь. Дверь не поддается:

– Приходи завтракать. Поторопись, – говорит Элли чуть более чем просто раздраженно.

Сидя на краю унитаза, слежу за тем, как исчезает тень ее ног. Убедившись, что она ушла, я сижу в тишине еще пять минут перед тем, как покинуть ванную. Ощущение, что мне снова тринадцать, и я прячусь в школьном туалете в надежде, что Роберту Нилу надоест меня ждать. Но теперь я прячусь от Элли, которая тогда была моим героем. Однако с тех пор многое изменилось. Много чего произошло с того дня, когда она выручила меня.

Делаю шаг из ванной и иду к спальне, одним глазом следя за лестницей, вдруг она еще ждет меня там. Бросаю взгляд на изображение, где мы с Антонио сидим перед фонтаном Треви во время незапланированной поездки в Рим, которую он мне подарил, оплатив моими деньгами. Сперва казалось логичным открыть ему доступ к моему банковскому счету, я знала, что он зарабатывает немного, и отчаянно желала, чтобы он был со мной. Но пока мы гуляли там вдвоем, я оплатила слишком много очаровательных итальянских палантинов, которые никогда не ношу. Потом были путешествия за границу. Ужины в ресторанах. Сначала меня это не волновало. Но потом он начал покупать подарки и себе. Мне пришлось тайком открыть еще один счет, на который я могла сцеживать деньги на оплату чеков. Я поняла, что деньги были одним из моих достоинств, и чем меньше становилось их, тем меньше становилась его привязанность.

Но я решаю забыть о раздражении, поскольку обращаю внимание на рамку, которая стоит не на том месте, где я ее оставила. Смотрю на сумку, валяющуюся на полу, я уверена, что оставляла ее рядом с кроватью. Это у меня галлюцинации после вчерашнего валиума? Или это Элли была здесь и трогала мои вещи?

Я захожу на кухню, и теперь воспоминания не всплывают в голове, как раньше. Вместо них меня встречает хрупкая морщинистая женщина, близкая к пенсионному возрасту, она делает что-то у раковины. Она одета в серое свободное платье, сверху – белый фартук. Женщина из домашнего персонала, это на нее я вчера наткнулась. То ли игнорирует меня, то ли не слышит. Я пересекаю комнату, и она замечает движение краем глаза. Поворачивается, половина ее лица расплывается в улыбке, а вторая половина застыла навечно.

– Доброе утро, – говорю я. У нее доброе, простое лицо, без ужимок и без прикрас. Именно так каждый из нас представляет бабушку. На лице нет косметики, с коротко стриженными волосами она тоже ничего особенного не сделала, на считая двух заколок за ушами. Когда-то она перенесла инсульт. Левая рука заметно слабее правой, плетью повисла вдоль ноги. Я всегда испытываю естественную симпатию к больным, поэтому подхожу к ней, не скрывая хромоты, которая только усилилась после вчерашнего лихорадочного сна в малюсенькой кроватке.

– Доброе утро, – отвечает женщина, едва заметно проглатывая звуки. Вероятно, с ней поработал хороший логопед.

– Вы голодны, Айрини? – она подходит ко мне, берет меня за руку. Осматривает меня с головы до ног, уделяя особое внимание – отмечаю я про себя – моему искореженному бедру.

– Как радостно вдруг увидеть вас, хоть и при таких обстоятельствах. Вы, должно быть, совсем запутались во всем этом.

Она не ждет от меня ответа, и вообще почему-то выглядит смущенной. Может, потому что ей пришлось спугнуть меня вчера.

– Если вы ищете мисс Элеанор, то это прямо и третья дверь направо.

Махнув рукой в сторону прихожей, она отводит взгляд, как будто бы вдруг смутившись.

– Они завтракают там.

Я киваю, и пожилая женщина дарит мне еще одну асимметричную улыбку. Уперев взгляд в пол, я прохожу по увешанной картинами прихожей, мимо лестницы, прямо по коридору. Мимо нескольких комнат, на которые предпочитаю даже не смотреть. Боюсь того, что могу обнаружить в них. И даже не знаю, кого боюсь больше, живых или мертвых. Третья дверь распахивается, как только я подхожу к ней.

Увидев меня, мой отец замирает на пороге. Я отхожу назад, к стене. Он бросает короткие взгляды по сторонам в поисках выхода, его щеки розовеют от того, что он словно забыл, как дышать. Прекрасно знакомая с таким удушьем, я понимаю его нужды и отступаю в сторону, чтобы отец мог не смотреть на меня. Я предполагаю, что он сейчас промчится мимо, может, слегка поправит галстук, чтобы скрыть неловкость. Но он не делает этого, рассматривая меня всю целиком, урывками глядя по сторонам. На мое колено, обратно на пол. На пальцы, опять на пол. На шрамы на бедре, если он подключит свое воображение или, возможно, воспоминания, которых нет у меня. Мой пульс учащается, желудок ухает вниз. Я начинаю сползать по стенке, ощущая, как вздутые обои собираются под моими ладонями, словно кошачья шерсть. Отец смотрит опять – на уровень груди, потом подбородка, потом сиюминутный взгляд на лицо. Открывает рот, чтобы сказать, что-то, но не успевает, потому что пожилая женщина плетется с кухни с тележкой, проталкивая ее между нами – тележка словно откуда-то из семидесятых, с золотыми ножками и белым пластиковый подносом сверху.