Чтение онлайн

Я заказал красную икру, черный хлеб, масло, двести грамм водки и медленно ел, наблюдая за танцующими. Я пытался отгадать, кто из женщин — русские, а кто — латышки.

Напротив меня уселся неряшливый мужчина в рубашке с оторванным воротником и с большим свертком. Он попросил огонька. Я предложил ему сигару «Галуа». Он внимательно рассмотрел ее, поблагодарил меня и раскурил сигару. Спросил, не англичанин ли я. Я ответил, что ирландец. Мужчина сказал, что сейчас не самое подходящее время для приезда в Ригу. Сюда надо приезжать в июне. Просветив меня таким образом, он заказал двести грамм водки.

— Это вы делаете бизнес? — обратился к моему собеседнику один из армейских офицеров, сидящих за соседним столиком.

Тот наклонился ко мне.

— Им нужны ананасы, — сказал он.

— Вот как? — удивился я.

— Да, — сказал он, — а у меня — самые лучшие в городе.

Один из офицеров поднялся из-за стола. Это был невысокий светловолосый мужчина с золотыми погонами и черными эмблемами танковых войск. Другие офицеры поддразнивали его. Не обращая внимания, он прошел через зал к длинному столу возле танцплощадки, за которым сидела делегация. Щелкнув каблуками, с поклоном пригласил на танец красивую девушку с азиатскими глазами. Она встала, и они не без изящества исполнили фокстрот посреди нескольких неуклюже кружащихся пар. После танца танкист проводил партнершу к столу, вернулся к нам и что-то шепнул на ухо моему неряшливому соседу. Тот достал сверток, завернутый в старые номера «Правды». В свертке оказался большой ананас. Офицер достал бумажник и расплатился.

— А у вас трудно достать ананасы? — повернулся ко мне сосед.

— Думаю, не трудно, — сказал я. — А вот как вам здесь удается их добывать?

Он потрогал кончик носа указательным пальцем.

— Я привожу их из Джакарты, — объяснил он. — Я пилот Аэрофлота.

Оркестр заиграл «Когда святые идут в рай».

— Моя любимая песня, — обрадовался пилот-бизнесмен. — Пойду приглашу кого-нибудь потанцевать…

Он изобразил рукой какую-то танцевальную фигуру и чуть не смахнул графин с водкой. Пошатываясь, побрел в сторону оркестра.

— Покараульте мои ананасы, — крикнул он мне с полпути.

— Пожалуйста, — отозвался я.

В Латвии, по крайней мере в Риге, — жизнь более цивилизованная, чем в Ленинграде или Москве. Если попросить принести завтрак в номер, вас вряд ли поймут, но все равно выполнят просьбу. В Ленинграде или Москве подобное сочтут чуть ли не подрывом устоев. В Риге официантки одеты в чистую униформу и белые накрахмаленные шапочки. В Ленинграде они почему-то предпочитают грязные черные костюмы.

Поздно вечером, когда я уже готовился ко сну, услышал стук в дверь и не очень удивился, увидев официанта и заставленный едой столик, покрытый салфеткой.

— Я ничего не заказывал, — неуверенно произнес я.

Официант медленно входил в комнату спиной, как будто тянул кабель. Войдя, он повернулся и улыбнулся.

— Не знал, что в бюро обслуживания можно заказать и сотрудника КГБ, — пошутил я.

— Был бы вам признателен, если бы вы говорили потише, — сказал полковник Шток.

Он подошел к умывальнику, взял стакан и, приставив его к стене, прижался ухом к донышку.

В это время я вытащил из моих вещей бутылку виски «Лонг Джон», привезенную из Хельсинки.

Шток, не переставая прислушиваться к своему доморощенному микрофону, утвердительно кивнул голозой. Я подошел к нему и плеснул ему изрядную порцию виски в протянутый стакан.

Полковник был в вечернем костюме, не очень хорошо сидевшем на нем, и походил на персонаж из какого-нибудь старого фильма с участием братьев Маркс.

— В течение этого часа, — сказал он, — вам позвонят.

Он отхлебнул из стакана и замер, как бы ожидая аплодисментов.

— И это вы называете революционной сознательностью?

Полковник Шток посмотрел на меня, словно пытаясь что-то прочесть в моих глазах.

— Да, — ответил он наконец, — это революционная сознательность.

Он потянул за один конец галстука, узел развязался, и галстук потек по рубашке, как струйка чернил.

— Итак, в течение часа вам позвонят, — повторил Шток свое предсказание. — И, возможно, предложат встретиться возле Комсомольского бульвара, рядом с Октябрьским мостом. Если вы пойдете на эту встречу, я буду вынужден обойтись с вами, как со всеми остальными в этой истории. Не советую идти на это свидание. Вы попадете в опасное положение.

— От кого исходит опасность?

Полковник Шток был громаден, как старый дубовый шкаф. Конечно, во время многочисленных транспортировок кое-где резьба на его углах поистерлась, но он все еще был по-прежнему тверд и тяжел. Он прошелся по комнате. Несмотря на почти бесшумный шаг, все в комнате дрожало от его веса.

— Не от меня, — ответил Шток. — И не от моих людей. Это я вам гарантирую.

Он залпом допил виски.

— Думаете, что мне причинят вред люди, от которых вы меня предостерегали?

Шток снял пиджак и повесил на вешалку, которую взял в моем раскрытом чемодане.

— Думаю, да, — сказал он. — Они могут навредить вам.

Он повесил на вешалку еще и пальто, рванул воротничок рубашки, расстегнул запонки. Накрахмаленная рубашка с треском распахнулась. Полковник бросил запонки в пепельницу. Они звякнули. Он скинул лакированные туфли и пошевелил пальцами ног.

— Мои ноги, — пожаловался он. — Вы, молодой человек, не поймете, какое испытываешь удовольствие, снимая ботинки, которые жмут.

Он выгнул в подъеме ступню, как кошка спину, и вздохнул:

— А-а-х!..

— Вы тоже удовлетворяете «сиюминутные потребности» [4] , — не отказал я себе в язвительной реплике.

Шток немного помолчал, а затем посмотрел как бы сквозь меня.

— Я касался живого Ленина, — сказал он. — Я стоял рядом с ним на площади Восстания в июле 1920 года — и я ощущал его. Так что не вам повторять ленинские слова о сиюминутных потребностях.

Мой гость, говоря это, стаскивал рубашку, и фраза прозвучала откуда-то из-под белой хлопчатобумажной ткани. Под рубашкой оказалась майка цвета хаки. Снова появилось раскрасневшееся и улыбающееся лицо Штока.

— Вы читали поэта Бернса?

Он повесил на вешалку брюки, оставшись в длинных кальсонах и носках с длинными резиновыми подвязками.

— Я знаю «Оду Хаггису», — ответил я. Да и кто не знал этой оды! Хаггис, или ливер в рубце — шотландское блюдо из бараньей или телячьей печени, сердца и легких, прославился на весь мир благодаря Роберту Бернсу, воспевшему это народное блюдо в нескольких своих стихотворениях.

Шток одобрительно кивнул.

— Я тоже читаю Бернса, — сказал он. — Вам следовало бы читать его чаще. Вы бы многое узнали. «Питаем мы своим горбом потомственных воров, брат…» Бернс разбирался в жизни. Человек, который учил меня английскому, мог часами читать Бернса наизусть.