Чтение онлайн

заметить у художников. Разные виды шалашников строят разные гнезда, и,

что самое интересное, отдельные птицы внутри одного вида могут иметь

свой

собственный

стиль.

Короче

говоря,

птицы

демонстрируют

художественную оригинальность, которая служит для того, чтобы

впечатлить и привлечь отдельных самок. Готов поспорить, что, если один из

этих шалашей выставить в художественной галерее Манхэттена, не

афишируя, что он сотворен птичьими мозгами, он получит благосклонные

отзывы.

Возвращаясь к людям, одна эстетическая проблема всегда меня

волновала. Что является ключевым различием между китчем и настоящим

искусством? Кто-нибудь скажет: ну, знаете, что для одного китч, для другого

высокое искусство. Другими словами, суждение полностью субъективно. Но

если теория искусства не может объективно отличить китч от искусства в

самом высоком смысле, что за толк в этой теории и как мы можем

утверждать, что поняли смысл искусства? В том, что разница между китчем и

искусством существует, убеждает следующее: можно научиться ценить

настоящее искусство, после того как вы были очарованы китчем, но почти

невозможно вернуться обратно к китчу после того, как вы познали восторг

высокого искусства. И все-таки разница между ними остается очень

туманной. Я утверждаю, что ни одна теория эстетики не может быть полной,

если она не решает эту проблему и не может объективно описать это

различие.

В этой главе я буду рассуждать о том, что настоящее искусство или же

эстетика включает правильное и эффективное применение определенных

художественных универсалий, тогда как китч только имитирует действие

искусства, без истинного его понимания. Это не завершенная теория, но надо

же с чего-то начинать.

ДОЛГОЕ ВРЕМЯ Я не интересовался искусством. Ну хотя это не совсем

так, потому что каждый раз, когда я оказывался на каком-нибудь научном

конгрессе в большом городе, я посещал местные галереи, наверное, чтобы

доказать себе самому, что я культурный человек. Но, честно говоря, глубокой

страсти к искусству у меня не было. Все изменилось в 1994 году, когда я взял

творческий отпуск и поехал в Индию. Там началось то, чему суждено было

стать моим долгим романом с эстетикой. Я три месяца провел в городе

Ченнай (известен также как Мадрас), Южная Индия, где я родился, у меня

было много свободного времени. Я был приглашенным профессором в

Институте неврологии и работал с пациентами, у которых был мозговой

удар, фантомные конечности после ампутации, потеря чувствительности

вследствие лепры. Стояла засуха, так что в больнице было не очень много

пациентов, поэтому оставалось много времени для прогулок на досуге по

храму Шивы неподалеку в Милапоре, который датируется 1-м тысячелетием

до н. э.

Странная мысль пришла мне в голову, пока я смотрел на каменные и

бронзовые скульптуры (или идолы, как бы назвали их европейцы) в храме.

На Западе их можно найти в основном в музеях и галереях в залах

индийского искусства. Но я с детства молился им и никогда не думал о них

как об искусстве. Они вплетены в индийскую жизнь ежедневную молитву,

музыку, танец, что трудно понять, где заканчивается искусство и где

начинается обычная жизнь. Эти скульптуры не являются чем-то отдельным

от повседневности, как в музеях на Западе.

До этого мой взгляд на индийские скульптуры, благодаря западному

образованию, был довольно-таки колониальным. Я считал их религиозной

иконографией или мифологией, а не искусством. Но именно в те три месяца

эти образы произвели на меня глубокое впечатление как произведения

прекрасного, а не как религиозные объекты.

Когда англичане прибыли в Индию, это была Викторианская эпоха, для

них изучение индийского искусства было в основном этнографией и

антропологией. (Это все равно что выставить Пикассо в зале антропологии в

национальном музее в Дели.) Нагота скульптур отталкивала англичан, и они

описывали их как примитивные и нереалистичные. Например, бронзовая

скульпутра

Парвати

(рис.

7.2а),

которая

относится

к

расцвету

южноиндийского искусства периода Чолы (XII век), считается в Индии

квинтэссенцией женской чувственности, изящества, уравновешенности,

достоинства и очарования всего того, из чего складывается женственность.

Однако, когда англичане посмотрели на эту и другие похожие статуи (рис.

7.26), они заявили, что это не искусство, потому что статуи не были похожи

на настоящих женщин. Грудь и ребра были слишком большие, талия

слишком узкая. Так же они отнеслись и к миниатюрам школы Могул, или

Раджастани, в которых, по их мнению, для правдивости не хватало

перспективы.

Высказывая эти критические замечания, они, конечно, бессознательно

сравнивали древнеиндийское искусство с шедеврами западного искусства,

особенно с искусством классической Греции и Возрождения, в которых

делался особый акцент на реалистичность. Но если искусство связано с

реалистичностью, зачем тогда вообще создавать картины и статуи? Почему

бы просто не прогуляться, глазея на вещи вокруг? Большинство людей

думают, что цель искусства не создавать реалистичные копии чего-либо, а в

точности наоборот: намеренно искажать, преувеличивать даже выходить за

пределы реальности, чтобы вызвать чувство удовольствия и иногда чувство

дискомфорта у зрителя. Чем лучше вы это делаете, тем сильнее эстетическое