Можайский — 5: Кирилов и другие
Шрифт:
Анастасия вытянула вперед руки: так, чтобы я мог взглянуть на ее ногти. Они и впрямь оказались коротко стрижеными, что прямо свидетельствовало о склонности хозяйки заниматься работами по дому самостоятельно.
«Клава никогда не работала, даже в самые тяжелые для нашей семьи дни. Когда еще были живы родители, на ее защиту неизменно вставали они, заверяя нас с братом в том, что грех это — пристраивать к работам такого светлого человека. Мол, душевная организация Клавы такова, что ей в инокини было бы лучше податься, в старицы, да только не по возрасту еще и не по чину: не так-то просто теперь попасть в монастырь мещанской девчушке!»
— Смотря в какой, но в целом, — поддакнул я, — да, непросто. Монастырским хозяйствам отчаянно не хватает средств, поэтому и принимать они стараются с пожертвованиями, с этакими членскими взносами за право состоять в клубе.
«Вот-вот! — Анастасия улыбнулась, причем впервые — благодарно. — То же самое говорили и папа с мамой, а мы тогда уже бедствовали: перебивались, что называется, с хлеба на воду».
— Значит, ни в монастырь отдать вы Клаву не могли, ни к работам не приучали?
«Именно, Митрофан Андреевич! Именно. Когда родители умерли — а случилось это как-то вдруг, и ушли они друг за другом с коротким промежутком, — мы остались втроем: Вася, Клава и я. Вася работал как проклятый. Я тоже работала, как могла: шила, стирала, но разве швеей и прачкой много заработаешь? А Клава — нет. Клава по-прежнему порхала в горних высях и даже по дому — по нашим скромным углам — ничего не делала. А ведь возьмись она хотя бы за это, хотя бы за домашнюю работу, нам с братом всё было бы легче!»
— Но она не бралась…
«Нет».
— А вы не пробовали ее заставить?
Анастасия посмотрела на меня с печалью:
«Нет, что вы! Родители настолько приучили нас к мысли, что Клаве работать нельзя, что грех заставлять ее работать… Мы настолько с ней, с мыслью этой, сжились, что и речь не заводили о чем-то подобном. Только умилялись: вот, мол, и в нашей семье своя святая душа имеется!»
— Хороша душа, нечего сказать… — пробормотал я скорее себе, нежели Анастасии.
«Да, — кивнула, услышав, она, — всё так. Но понимание того, что всё это никуда не годится, к нам не приходило. Может быть, только раз-другой я, умаявшись больше обычного, подступала к Клаве с упреками, но она так смотрела на меня и так невинно и радостно улыбалась… Да и Вася тут же спешил меня успокоить, и ему это удавалось!»
— Гм…
«А потом стало еще хуже».
— Еще? Куда уж больше?
«Брата забрали в армию».
— Ах, да! — воскликнул я. — Конечно! Но как же так получилось? Разве он не мог выправить льготы?
«Помилуйте, Митрофан Андреевич, — Анастасия покачала головой, — какие льготы?»
— Да как же! — изумился я. — По семейному положению хотя бы!
Анастасия удивилась не меньше:
«Как это — по семейному положению?»
— Помилуйте: разве вам неизвестен закон о правилах воинской повинности?
«Впервые слышу!»
— Невероятно…
Я во все глаза смотрел на Анастасию. Так вот оно что! — забрезжило у меня в голове. Бочаров-то, похоже, просто сбежал: настолько ему опостылела жизнь со своими сестрами, одна из которых — блаженная! Даже армия показалась ему райским местечком…
«Митрофан Андреевич!» — Анастасия окликнула меня так, словно я выпал из реальности. — «Что с вами?»
— Нет-нет, ничего, — поспешил заверить я, а сам мысленно прибавил: «все-то тебя норовят обмануть, голубушка… почему так?»
«Вы говорили о льготах!»
— Да, о льготах…
«Так что же с ними?»
— Вашему брату, Анастасия Маркеловна, полагалась, как я уже пояснил, льгота по семейному положению. Согласно закону, освобождаются от действительной службы единственные братья при сестрах-сиротах.
«Это правда?»
— Конечно. Есть еще разного рода отсрочки: по образованию, по имущественному положению, но…
«Это неважно!» — перебила меня Анастасия. — «Значит», — повторила она за мной, — «единственный брат при сестрах-сиротах?»
— Да, — еще раз подтвердил я и отвел взгляд.
«Какой негодяй!» — констатировала тогда Анастасия, но куда спокойнее, нежели я ожидал. — «Смылся! Бросил меня одну со святой нахлебницей на руках! Вот ведь…»
Далее последовало красочное, но непечатное определение, которое я, с вашего общего позволения, пропущу. Впрочем, и это определение было высказано Анастасией на удивление спокойно: без истерики женщины, узнавшей вдруг, что ее нагло и жестоко обманули.
— Получается, так.
«Пять лет [34] ! — подвела итог Анастасия. — Пять лет, пока он прохлаждался в войсках, я в одиночку тянула лямку!»
— Прохлаждался, — машинально поправил я, — это, пожалуй, сильно сказано: все-таки служба в армии — не отдых на пикнике!
34
34 Не совсем понятно, почему пять лет. Столько на действительной службе находились призывники, а Бочаров, судя по всему, должен был поступить на службу вольноопределяющимся. Даже если он имел за плечами только реальное училище, служить он должен был два года. Получается, что еще три года этот человек занимался неизвестно чем. Странно, что Митрофан Андреевич не обратил на это обстоятельство никакого внимания.
«Пусть так. А все же…»
Анастасия замолчала.
Я тоже молчал, решив не поторапливать ее.
Наконец, она заговорила:
«Вот так жизнь у меня получилась… Кругом — обман. Одно утешение: брат, как-никак, но вспомнил о нас и вернулся. Теперь я даже не могу понять: зачем?»
Я призадумался: а ведь и правда — зачем? Не совесть же его, в самом деле, замучила?
— А вы сами как думаете? — поинтересовался я, полагая, что ей хоть что-нибудь подскажет свойственная женщинам интуиция. Или, возможно, знание чего-то, о чем она до сих пор не задумывалась.
Но Анастасия только пожала плечами:
«Не знаю. Ничего в голову не идет».
— Хорошо, — вздохнул я. — Оставим это… так что там было с вашей сестрой?
«А!» — как бы встряхнулась, возвращаясь к томувоспоминанию, она. — «Что было? Да ничего и не было. Душить-то я ее начала, но так и не придушила. И ведь, что самое удивительное, не потому что она — сестра мне, а потому что она изменилась так же внезапно, как и до этого».
— То есть?