Можайский — 5: Кирилов и другие
Шрифт:
«Вот видите, — воскликнула тогда, продолжая щуриться, Анастасия Маркеловна, — я была права! Откуда у брата появились деньги, коль скоро правительство ни в грош не ставит его работу?»
Я пропустил мимо ушей ее колкое замечание о правительстве и вместо того поинтересовался:
— Хорошо: а сам-то он что говорил по этому поводу? Ведь вы наверняка задавали ему вопросы!
Анастасия кивнула:
«Задавали. Конечно, задавали: как же без этого? Перемена была разительной! Перебраться из плохоньких комнат в эту квартиру дорогого стоило… в самом прямом смысле — дорогого».
— Что же он отвечал?
«Ничего».
— Простите, Анастасия Маркеловна, но этого просто не может быть!
Я с недоверием покачал головой, всем своим видом выражая сожаление в том, что мы по-прежнему не находили общий язык. Однако Анастасия возразила:
«Вы неправильно меня поняли, Митрофан Андреевич. Говорить-то он говорил, но то, что он говорил, невозможно было принять ни разумом, ни на веру!»
— Поясните.
«Сначала — когда он только огорошил нас известием о том, что мы переезжаем — Вася сослался на щедрую премию, выписанную всем чинам непосредственно Градоначальством за участие в беспримерном, как он выразился, тушении пожара на пристанях, едва не ставшем причиной гибели множества судов, буяна и целого квартала фабричных и жилых домов…»
Я попытался вспомнить что-то подобное, но навскидку в голову мне ничего не пришло. В любом случае, «щедрая премия» от Градоначальства звучало и впрямь настолько неправдоподобно, что я только крякнул и не преминул это заметить:
— В такое действительно поверить… сложно.
Анастасия злорадно усмехнулась:
«Уж кому, как не вам, об этом лучше других известно!»
А вот эти слова задели меня за живое:
— Напрасно вы так, Анастасия Маркеловна, — я вздохнул и посмотрел на нее с печалью. — Лично я — с тех вообще дней, как принял начальство, делаю всё возможное для устроения быта моих подчиненных.
Анастасия сбавила тон, хотя и продолжала щуриться:
«Знаю, Митрофан Андреевич. Вы — хороший начальник. Вас побаиваются, но уважают».
— Так что же, — вернулся я к теме, — вы не поверили насчет премии?
«Не поверила: так правильнее будет сказать. Клава, сестра, та поверила безоговорочно».
— Вот как!
«Да. Но я — нет. Я даже спросила: на мой взгляд, резонно. Ну, хорошо, сказала я. Премия — премией, но как вся она выйдет, чем дальше квартиру оплачивать будем?»
— Действительно, — поддакнул я, — справедливый вопрос!
«Еще бы! К хорошему привыкаешь быстро. Вернуться в комнаты на Петровском, а то и похуже, было бы сильным ударом».
— Понимаю. И что же: каким был ответ?
«Он отшутился. Мол, будет время, будет и пища».
— И всё?
«И всё».
— Но вы переехали?
«Да».
Мы помолчали, думая каждый о своем. А может, и об одном и том же: Анастасия поглядывала на меня с таким видом, словно ее мысли следовали за моими и даже опережали их. Наконец, я уточнил:
— Вы сказали, что премия была лишь первой отговоркой. Значит, были и другие? Потом?
Анастасия ответила незамедлительно:
«Да, были и другие».
— Расскажите о них.
Анастасия рассказала:
«Мы уже месяцев пять проживали в этой квартире, когда случилось первое затруднение. Однажды — подходил срок ежемесячного платежа — я (на Клаву в таких вопросах полагаться было нельзя: неземной она была человек)… я, повторю, с тревогой обнаружила, что денег решительно не хватает. Обычно Василий еженедельно приносил те или иные суммы на текущие расходы и — раз в месяц и сверх того — на уплату квартирных. А тут — уже и неделя минула, и день платежа подходил, а Вася не шел. Тогда я сама отправилась в казармы: должны же мы были знать, к чему готовиться!»
«Команда была на выезде, но ожидание оказалось недолгим: в тот раз пожар потушили быстро — каким-то пустячным оказался пожар, — и все вернулись почти без промедления. Вася был среди прочих, он сразу меня увидел и, как был — в прокопченной форме, в каске, подошел ко мне».
«Извини, старушка, — сказал он мне, приобняв за плечи, хотя и с осторожностью: чтобы не запачкать. — Знаю, что деньги нужны, но подожди до вечера. Вечером я или сам занесу, или пришлю кого-нибудь, если тревога будет».
«Но что случилось? — спросила я. — Отчего задержка?»
«Человека, который должен мне денег, не было в городе. Только сегодня вернулся».
«Кто-то должен тебе деньги? — изумилась я. — Но за что?»
Василий замялся, но все же ответил или — решила я — скорее, нашелся с ответом:
«Пустяки! — засмеялся он. — Обычное дело. Не бери в голову…»
«А все-таки?»
«Ох, старушка! Ты все такая же требовательная, как в детстве!»
«Вася!»
«Ну, хорошо, хорошо… Пять дней назад мы тушили особняк Грулье-Кожезухиной… слышала верно об этом пожаре?»
Я кивнула: как не слышать, когда о нем все газеты трубили?
«Мадам Грулье, — похоже, на этот раз брат рассмеялся совершенно искренне, — обещала нам огромное вознаграждение, если мы шпицев ее из огня спасем. Вот и…»
«Шпицев?» — перебила я.
«Ну да, шпицев! — Вася жестами подтвердил, что имел в виду маленьких таких собачек. — У нее их целый выводок. Ты не поверишь: тридцать шесть штук!»
«Тридцать шесть!»
«Именно!»
«Так вы их спасли?»
«Спасли? Спасли?!» — брат, уже вообще не сдерживаясь, захохотал.
Вокруг нас начали собираться другие чины. Некоторых из них я знала. Кто-то поинтересовался, что за веселье у нас такое.
«Ах, шпицы!» — воскликнул вопрошавший, услышав ответ, и тоже разразился смехом.
«Да что с вами?» — я начала терять терпение. — «Вася!»
Брат перестал смеяться, хотя по его щекам по-прежнему катились слезы. Он вытер их ладонью, размазывая смоченную слезами сажу:
«Мы только и делали, что этих шпицев спасали! Представь: пламя бушует, перекрытия рушатся, окна со звоном вылетают, а мы — всей командой — носимся в этом аду и покрикиваем: Адель! Фидель! Жизель! Рауль! Хватаем собачек на руки и выносим их наружу, словно детишек малых. А на улице… во дворе…»
Смех вновь начал разбирать брата.
«А во дворе стоят оба: супруг и супруга. Мосье Грулье и мадам Грулье-Кожезухина. Мадам подхватывает собачек, сажает их на поводки и привязывает, всякий раз пересчитывая, к ограде. Жизелечка! Аделечка! Миленькие! Испугались! У, противный пожар… у, мы его накажем! Двадцать! Только двадцать! Еще шестнадцать! Рауль! Фидель!..»